Александр Волков - Два брата

Одного за другим вводили в застенок сторонников Алексея.

– Злоумышлял ли ты против его царского величества государя Петра Алексеевича и хотел ли возвести на престол Алексея Петровича? – был к ним первый вопрос.

Заговор все отрицали. Было недовольство, были жалобы на тяжелое житье, мечтали о времени, когда сядет на престол царь Алексей Петрович, но на высокую особу государя не покушались.

Дело росло и ширилось. Оговоренные царевичем под пытками называли других, те – третьих… Свистел кнут палача, хрустели выворачиваемые на дыбе суставы… Каждый боялся оговора, каждый трепетал перед своими соседями. Хорошо было бы уехать в дальнюю вотчину либо на богомолье… Но разве можно покинуть Москву в такое время? Это значит навлечь на себя сильнейшее подозрение в соучастии. И вельможи оставались на местах.

Александр Кикин, когда-то любимец царя Петра, был казнен. Приговорены к смерти Иван Большой, камердинер царевича, дьяк Федор Воронов, придумавший тайный шифр для переписки Ивана Большого с царевичем, Федор Дубровский и другие…

Новые допросы, новые пытки. Страшно расправлялся Петр с теми, кто жаждал возвращения старины.

Привлечено было к делу и то боярство, которое являлось истинным вдохновителем недовольства и все свои надежды возлагало на скорое воцарение Алексея.

Эти обвиняемые тоже пострадали, хотя и не так жестоко.

Верных исполнителей своей воли Петр щедро наградил имуществом осужденных.

Главный из недругов Петра, тот, на кого возлагались всеобщие надежды противников петровских преобразований, кто должен был воскресить старинные порядки и кто предал своих сторонников – царевич Алексей, – остался невредим и надеялся уцелеть среди страшных событий.

От наследства он клятвенно отрекся в Успенском соборе в памятный день 3 февраля 1718 года. Но считал ли себя связанным клятвой Алексей? Отнюдь нет!

В его темной душе бродили такие мысли: «Пересидеть беду в деревне… А когда умрет батюшка… Что ж? От клятвы могут восточные патриархи разрешить».

18 марта 1718 года царь выехал в Петербург в сопровождении царевича Алексея. Отец простил сына и объявил об этом всенародно, но отношения между ними оставались натянутыми, холодными. Разговаривали мало. Царевич сторонился отца, на пирах держался поодаль. Петр любил видеть вокруг себя веселые, открытые лица. Замкнутая, хмурая физиономия Алексея, который точно однажды в детстве надулся да таким навсегда и остался, до крайности раздражала царя.

Допрос Афросиньи открыл царю много нового. Оказалось, что царевич в своем московском показании, в беседе с отцом в отдельной комнате Кремлевского дворца, покаялся далеко не во всем.

Афросинья показала:

– Царевич радовался смутам в войсках. Говорил: «Авось бог даст нам случай с радостью возвратиться». Писал в Россию письма к архиереям, научал их пущую смуту раздувать и про него, царевича, подметные письма в народ кидать. Крепко на государя сердитуя, не раз с угрозой говаривал: «Я старых всех переведу и изберу себе новых по своей воле; когда стану государем, буду жить в Москве, а Питербурх оставлю простым городом; кораблей держать не буду; войско стану держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу, буду довольствоваться старым „владением; зиму буду жить в Москве, а лето в Ярославле…»

Приказные переглядывались, записывая показания Афросиньи: в судьбе царевича наступал крутой перелом. Писец Лаврентий Пучков выскочил из Приказа и помчался к Меншикову.

– Доложи обо мне! – задыхаясь, сказал он лакею.

– Светлейший занят, – отвечал лакей.

– Важнейшие новости! Головой отвечаю!

Лаврентия впустили в кабинет.

– Ваша светлость! Царевич-то заговор строил!

Пучков передал показания Афросиньи. Глаза Меншикова заискрились радостью.

– Спасибо, братец! Этой послуги тебе не забуду!

– Рад стараться для вашей светлости!

Тем временем допрос продолжался.

– Говори, говори, девка! – поощрял Афросинью судья. – Великий государь тебя не оставит.

– А еще говорил царевич вот что, – без запинки продолжала Афросинья (за долгий путь на родину она основательно продумала все, что будет показывать при розыске): – «Может быть, отец мой умрет или бунт будет; отец мой, не знаю за что, меня не любит и хочет наследником сделать брата моего, а он еще младенец, и надеется отец мой, что жена его, моя мачеха, умна; и когда, сделавши это, умрет, то будет бабье царство. И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, иные за меня…»