Александр Волков - Зодчие

– И что же теперь? – спросил Никита.

– Сидят, лежат, отдыхают! – захохотал Керим. – Им есть не дают, а они говорят: «С голоду помрем, а в братьев-урусов стрелять не будем!» Упрямые, черти! Скоро им, наверно, башку рубить будем: пользы нет, зачем держать!.. Так заступишься за Керима, урус?

– Да уж обещал…

Перед угрюмой громадой ханского дворца сновало множество воинов. Хусаин и Керим провели Никиту между двумя четырехугольными башнями, схваченными вверху стрельчатой аркой.

Миновали несколько огромных залов, слабо освещенных зарешеченными окнами, расположенными под потолком. В залах гудел и волновался народ: беки со свитами, мурзы, нукеры – телохранители хана, муллы в белых чалмах. Многие ожесточенно спорили, размахивая кулаками; их унимали другие:

– С ума сошли – заводите драку в покоях грозного хана!

По растревоженным лицам толпы, по неровному и суматошливому гулу Булат догадался: «Плохо у них дело… Недаром они так меня уговаривают царя Ивана Васильевича обмануть!»

Перед Никитой открылся величественный тронный зал казанских ханов.

Едигер, молодой, черноусый, с красивыми, тонкими чертами лица, сидел на подушках, устилавших возвышение. За ним виднелся сеид Музафар в великолепном халате из раззолоченной материи. Сзади стояли придворные с красными бородами, с ладонями и ногтями, натертыми хной.

У дверей Никиту перехватил Джафар-мирза. Хусаин с Керимом остались у порога. Управитель шепнул Булату с кривой улыбкой:

– Видишь, уста-баши, какой удостоился чести: тебя принимает сам хан! Выполняй мои приказания!

Булат шел вперед, маленький, щуплый, но в нем чувствовалась непреодолимая сила убеждения. Подведя старика к подножию трона, Джафар-мирза сказал негромко:

– Становись на колени!

– Не стану! – ответил Никита по-татарски.

– Раб! – разразился гневом Музафар мулла.

– Полонянник – не раб! – возразил Никита.

Толпа краснобородых придворных испуганно зашелестела; Джафар злобно толкал Булата в затылок, пытаясь силой заставить его выполнить приказ.

Едигер рассмеялся и сказал:

– Оставь, мне его смелость нравится… Здравствуй, отважный урус!

– Коли по-доброму, так здравствуй, хан! – Никита поклонился чин чином, перешел на родной язык: – Что твоей ханской милости угодно?

– Угодно, чтобы ты принял наше поручение и донес царю Ивану, насколько крепка и могуча Казань!

– Али я выродок, что супротив своих пойду? – воскликнул Булат, покачав головой. – Лучше кончите меня сразу!

Слова Булата были переведены.

– Мы требуем немного: передашь, что приказано, а ваш царь сам решит – кончить осаду или продолжать.

– Я не двуязычный: что на сердце, то и буду говорить! – ответил Булат.

– Смелый урус! – сказал хан Едигер. – Если бы наши все таковы были, никакая земная сила не одолела бы поклонников Мухамеда. Отпустите старика, не принуждайте к тому, что запрещает ему душа.

– Прощай, хан! – низко поклонился Булат. – Желаю тебе добра.

Управитель уловил злобный блеск в глазах Музафара и едва заметный кивок головы.

– Рано обрадовался, урус, – насмешливо заговорил Джафар-мирза, когда оставили приемный зал. – Думаешь, выйдет по-твоему?

– Это что же: жалует царь, да не жалует псарь?..

Опять Никиту пытали, истязали тело, но душу сломить не могли.

Вечером к старику прибежала Дуня.

– Эх, некстати ты, дочка, пришла! – вздохнул Булат, не в силах приподняться с соломы.

– Дедынька, замучают тебя! – зарыдала Дуня, прижимая к груди седую голову старика.

– А хотя бы и так… Один раз смерть принимать. Страшна не смерть – страшна измена.

Девушка тихо плакала. А Никита продолжал:

– Как придут наши, Дунюшка, – скажи: жил-де честно и умер честно. Пускай похоронят по отцовскому обычаю.

– Не умрешь ты, дедынька!

Девушка вспрянула, глаза ее высохли. Она сорвала ожерелье из серебряных монет – единственную свою ценность, сунула сторожу:

– Ахван, милый! Подкупи палачей, лекарства возьми у костоправов… Ходи за дедынькой, как за родным отцом.

– Все сделаю по-твоему! – обещал сторож. – Бедному чувашу какая корысть в стариковой смерти! Ведь я родом с Горной стороны, а наши теперь с русскими заодно…

С печальными трубными звуками неслись на юг журавли и гуси, предвещая ранние холода. Придет сердитая пурга, заметет сугробами поля, занесет палатки и шалаши ратников…