Александр Волков - Зодчие

Голован сердечно распрощался со скоморохами, крепко обнял их, благодарил за все добро, которое от них видел, обещал никогда не забывать Нечая и Жука.

Встреча с земляками была самая радостная. Каменщики обступили Андрея, хлопали его по плечу, удивлялись, как он вырос, как похорошел:

– Богатырь прямо!

– В батьку пошел!

– Исхудал только без каменной работы…

Голован прервал дружеские излияния вопросом об отце и матери.

– Живут, – ответил Щуп. – Когда, бишь, я Илью видал? Да недели за две до того, как уйти нам из Пскова. Батька твой привез на базар свое изделие, ну мы с ним и поговорили. Здоровьем он, конечно, сдал. Главное, об тебе горюет. Уж очень давно, говорит, весточки от сына не получал…

– Какие уж тут вести подашь, – смущенно сказал Голован, – коли сам еле-еле из беды выбрался!..

Он рассказал о зиме, проведенной в Москве с нищими, о том, как приютили его скоморохи.

– Теперь этому конец! – твердо воскликнул Щуп. – С нами будешь работать. Не дело такому мастеру на скоморошьей дуде дудеть!

Каменщики шумно изъявили одобрение словам Герасима.

– Да, – спохватился Голован, – а как Паисий? Жив?

– Что ему поделается, идолу гладкому! – сердито ответил Щуп. – Толще и здоровее прежнего. И все твоего батьку бранит за то, что не отдал тебя в монахи…

– Значит, по-прежнему мне пути на родину нет, – огорчился Андрей.

– Ничего, ты молодой, переживешь своего ворога, – утешил парня Герасим.

Федор Григорьевич задумал поставить каменные хоромы в два жилья. [102]Он потребовал, чтобы Щуп представил ему роспись, в которой, по обычаю, полагалось указать длину и ширину здания, расположение входов, размер дверей и окон.

Сговорившись между собой, зодчие сделали лучше. Голован нарисовал в красках, как будет выглядеть дом Ордынцева. Федор Григорьевич пришел в восторг.

Сознавая, сколь важна работа, проделанная Андреем, он щедро вознаградил молодого мастера, купив ему одежду, приличную зодчему: кафтан и ферязь с золотым шитьем, сафьяновые сапоги на медных подковках, богатую меховую шапку, рубахи тончайшего полотна и красивую, расшитую опояску.

Голован низко поклонился стольнику и побежал в чулан переодеваться.

Когда он вышел, преобразившийся, высокий и стройный, с пышной шапкой темных непокорных волос, в богатом наряде, в красных сафьяновых сапогах, каменщики залюбовались им.

– Чисто боярич! – с восторгом пробормотал Аким Груздь.

А Щуп радостно воскликнул:

– Ну, теперь, Ильин, ты житель! Вот посмотрела бы на тебя матка твоя…

Голован загрустил, представив себе горе матери, не видевшей его столько лет.

Прошел год. Палаты стольнику Ордынцеву были выстроены: русские мастера работали на диво быстро и прочно.

Голован уговорил Федора Григорьевича поставить здание не в глубине двора, а лицом на улицу.

Величавые, высокие хоромы на глухом подклете, в два жилья, сложенные из красного кирпича, перепоясанные полосами из белого камня, с белыми же наличниками решетчатых окон, выглядели нарядно, торжественно: Андрей вспомнил наставления Булата и применил их к делу. Здание венчал шатровый верх с теремцами, со смотрильными башенками. Крыша была из листовой меди, ярко блиставшей на солнце.

Со двора верхнее жилье окружали крытые обходы [103]с узорчатыми перилами тончайшего рисунка. Крытые высокие всходни – крыльца – вели к хоромам с трех сторон. За дверями открывались сени; вдоль верха сеней, под самым потолком, шли решетки из красиво выточенных кленовых балясин.

Из сеней посетитель попадал в горницы. Шашечные дубовые полы сверкали; стены были обиты дорогими сукнами с прикрепленными к ним квадратиками разноцветного стекла; высокие печи облицованы были изразцами, на изразцах – рисунки.

Вдоль стен в каждой горнице протягивались длинные лавки, покрытые коврами или цветными сукнами. Столы стояли дубовые, под снежно-белыми скатертями…

Богато, привольно зажил стольник Федор Григорьевич в новых хоромах. За год работы и на дворе поднялись все нужные хозяйственные постройки: людские избы, баня, прачечная, пекарня, квасоварня, конюшня, скотные дворы…

Ордынцев щедро расплатился с каменщиками. Узнав, что Голован остается работать в Москве, стольник разрешил ему поставить избу на своем обширном дворе. Артель на прощанье построила другу и земляку хорошенький пятистенный деревянный домик.