Георгий Гулиа - Сулла

Никакие ухищрения римских политиканов, говоря откровенно, уже не пугали Суллу. Его легионы стоят железным строем. Одолеть их – дело совершенно безнадежное в настоящее время. Но войско живет одной мыслью: Восточным походом. Это надо понимать. Алчущее богатства войско нетерпеливо. Откладывать поход почти невозможно. Сами набегающие, как волны, события, сама ситуация диктуют условия, вернее, подстегивают. Отказ от Восточного похода равносилен гибели, но и промедление тоже опасно. Поэтому не стоит влезать в сенатские дрязги, не стоит окунаться в вонючую политическую жизнь, которой сейчас – грош цена. Солдаты смотрят на Восток. Туда, и только туда надо смотреть и военачальникам, если они желают себе победы…

Долабелла, например, целиком стоял за это. Поддержал Суллу безоговорочно. Он сказал:

– Или мы разобьем Митридата и вернемся со щитом, или мы погибнем. Все равно где: там или здесь!

Долабелла поливал грязью сенат и выживших из ума сенаторов. Если кому-нибудь угодно, он им всем поотрывает головы, как цыплятам, за одну ночь.

– За одну ночь? – серьезно спросил Сулла и задумался.

– Отчего бы и нет? – горячо продолжал Долабелла, блестя черными глазами и почесывая голову пятерней, как грузчик на рынке. – Чего бояться? Народного суда? – Он расхохотался. – Победителей, как известно, не судят. А мнения римских болтунов? Разве они дорого стоят? Болтуны тотчас прикусят язык. Кого бояться, спрашиваю?

Сулла слушал молча и все думал, думал, думал.

Торкват и Пий не во всем соглашались с Долабеллой, чей норов хорошо известен: дай ему власть – и он вырежет всех, кто в чем-либо перечит ему. В том числе кое-кого из своих друзей.

Фронтан и Руф торопили с походом.

Сулла сказал, как бы возражая Долабелле:

– Мы забываем, что живем в республике.

– Почему забываем?

– Твои рецепты смахивают на диктатуру, Долабелла.

– Я не ученый, – проворчал Долабелла. – Меня не интересуют названия. Я не знаю, с чем жрут диктатуру.

– А все-таки, – сказал Сулла, – мы живем не на острове. Над нами сенат и римский народ.

– Что? – расхохотался Долабелла.

Сулла повторил.

– Дорогой Сулла, – сказал Долабелла, – я лучшего мнения о тебе, чем ты сам о себе! При чем здесь сенат и народ?

– Мы часть его, народа. – Сулла, казалось, говорил весьма убежденно.

– Так что с того, что – часть?

Сулла сказал, что Марий, ныне позорно скрывающийся, попытался растоптать республику. И что же? Он наказан за это. Так будет со всяким…

Долабелла перебил Суллу.

– Ерунда! Чепуха! Чушь! – кричал он. – Когда, в какие времена народ правил Римом? Или сенат, скажем?

Сулла пожал плечами.

– Вот видишь, Сулла! У тебя не повернется язык сказать, что народ и сенат когда-нибудь правили. Это все фиговые листочки на греческих статуях!

– Нет, это не так, – слабо возразил Сулла.

– Нет, именно так! – Долабелла обвел всех ликующим взглядом. Понимал, что прав. Подозревал, что понимает это и Сулла. Понимает, но делает вид, что не понимает.

Фронтан не согласен с Долабеллой. Пий тоже. А Долабелла машет на них рукой, – дескать, заткнитесь, у вас в голове туман, недомыслие, наивность!

Сулла набрал в рот воды – молчит. Прислушивается и к тем, и к этим. Пусть болтают – решать придется ему. И никому другому. И тем не менее Долабелла говорит не очень-то глупые вещи. Если порассудить как следует, в его словах есть нечто. Надо бы пораскинуть мозгами на досуге. Он, этот Долабелла, не такой уж дурак, чтобы не считаться с ним. Верно, он способен на все. Но тот, кто не способен ни на что, – пусть тихонько сидит себе дома!

После обеда заявилась депутация сената: три пожилых сенатора. Сулла не знал их имен. Да и не очень домогался близкого знакомства с ними. Он принял сенаторов очень вежливо, усадил их на скамьи – удобные, со спинками. Велел принести фруктов, холодной воды. Однако сенаторы от всего отказались: дали понять, что весьма взволнованы, опечалены, расстроены. И тому подобное…

Сулла догадывался, в чем дело. Вообще говоря, он ждал их. Но почему-то полагал, что явятся они ранним утром. Опоздание приписывал совещаниям, которые наверняка проводились в сенате, прежде чем депутация направится к Сулле.

Начал тот, немножко сутулый, розовощекий старик в великолепной тоге и прекрасной сенаторской обуви. «А я тебя почему-то никогда не слыхал», – подумал Сулла.

Розовощекий сделал глубокий вдох – он, несомненно, волновался – и сказал:

– О Сулла, мы направлены к тебе с единственной целью: выяснить, что известно тебе об убийстве Сульпиция?