Райдо Витич - Противостояние

— Что-то не так?

— Нет, — улыбнулась: я прощаюсь с тобой Санечка. Но скажу об этом только

завтра.

— Не лги, не умеешь, — прищурил глаз.

— Самолеты сегодня над лесом летали, — попыталась нейтральную тему найти и так,

чтоб удобная для него была — ее странности объясняла.

— Месяц уже кружат, болото бомбили. Крутишь ты, что-то Лена.

— Ничего, — заверила, улыбнувшись шире, безмятежнее, а сердце от тоски сжимало:

увидятся ли когда-нибудь еще? Как они здесь будут? Выживут ли? Выйдут ли, не

дадут сомкнуться кольцу или будут в блокаде? Дойдет ли она с ребятами?

Лена очень хотела верить, что — да, но понимала — она, скорее всего, не дойдет.

Не было страшно, было отчего-то очень грустно. Плакала душа, последние слезы

теряя. А они с кровью уже давно…

И усмехнулась: глупые мысли — когда умирать было весело?

— Надеюсь, Георгий Иванович никуда тебя отправлять не собирается?

Девушка отвела взгляд и начала кору сосны щипать. Лгать Саше не хотелось, а

правду рано говорить.

— Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Про вас с Колей. Как учились, каким он в академии был.

— Зачем?

— Интересно.

— Раньше не было интересно, а сейчас вдруг проявилось любопытство. Что так?

— Раньше тяжело было спрашивать, — призналась.

— Сейчас нет? — насторожился.

"Если не сейчас — больше никогда", — глянула на него и отвернулась.

— Так что командир сказал?

— Ничего. Спрашивал, как здоровье, смогу в марте в Барановичи сходить или нет.

Саша лбом в ствол дерева уперся: какие Барановичи?!

Не нравилось ему настроение Лены, и состояние не нравилось, чуял, прячет она что-то,

скрывает. Замороженная будто стала и ходит, дышит, смотрит, как через силу. Лицо

зажило, но шрамы остались на скуле под глазом да над губой. Навсегда останутся и,

всегда напоминать будут. Как и звезды, выжженные на теле.

Поправилась? Ни черта!

Сел у корней, автомат обнял: слезы сдавили, в глазах защипало:

— Нас зажимают, Лена.

— Знаю, — прошептала.

— Уходить будем, — бросил помолчав. — Ты сможешь?

— Куда денусь, — но даже в голосе силы нет.

Саша хмуро смотрел перед собой и чувствовал необъяснимую тоску, словно уходит

Лена, но куда?

— Только живи, слышишь? — сказал тихо.

Девушке не по себе стало, она не представляла, что расставание с другом будет

настолько тяжелым и неожиданным.

Села рядом, прижавшись плечом к его плечу:

— Буду. Если ты клянешься, что тоже будешь жить. Не смотря ни на что, Санечка,

будешь жить.

— Мы словно расстаемся, — посмотрел на нее пытливо. Девушка голову опустила,

пряча взгляд: тягостно.

— Ты мне как брат стал.

— "Брат", — передразнил едко и головой качнул. — Только ты мне не сестра.

— Ой, ли? — толкнула плечом легонько, улыбнулась. — Не сердись, насупился вон.

Брат, ты мне Саня, самый настоящий, — лбом в его плечо уперлась, глянула.

Дроздов покосился, носом шмыгнул. Взгляд потеплел и лицо уже злым не было.

Надо же было ему тогда за Лениной подружкой ухлестывать? Дурак, ой, дурак, —

вздохнул.

— Мы ведь после войны встретимся?

Саша замер: это к чему она?

И развернулся, в глаза заглядывая, а в них тоска, вина и прощение.

— Значит я прав, — притих, холодно что-то стало. — Куда идешь, когда? —

спросил глухо, пряча волнение, а оно наружу рвется, просачивается в голосе,

взгляде.

— Это тайна Саня. Никому не скажешь?

— Рупор возьму и всем объявлю, — проворчал, и головой качнул. — Ох, Ленка…

Куда тебе? Ты вон по здесь еле ползаешь. Куда опять тебя Иваныч дергает?

— Не должен никто знать о том, понял? — глянула сердито, отвернулась спиной к

нему: ишь, внимательный какой! А сердиться не может — уходить ведь скоро,

встретятся ли еще? Не до ссор и обид сейчас.

— Странно, правда? Жизнь оказалась совсем не такой, как мы себе представляли. А

у многих ее отобрали, взяли и сломали, как веточку… Я хочу, чтобы ты знал: я…

я самый счастливый человек на земле. Мне было дано узнать вас.

И смолкла, невольно выступившие слезы скрывая. А на душе горько и жалко всего:

от своей жизни до его… Но жили правильно, ни себя ни других не пачкая! И как

могли людей и Родину защищали!

Вот только ком в голе встал и не уходит, хоть чем его гони.

Саша уставился ей в спину: слышится или мерещится — она совсем прощается?

— Ты не погибнуть ли собралась, — чуть не схватил за плечо, к себе не

развернул, но помнил, что с ней сотворили, не тронул.