Райдо Витич - Противостояние

— Надо бы понять, что там.

— Понял.

Двинулись тенями вдоль, в поисках открытого вагона. В конце состава одного в тупике оказался. Слазили. Вернулись, Гриша лейтенанту гранату сунул в руку — в смазке, новенькая.

"Прелесть! Навести на эту станцию авиацию, и жахнуть — все к чертям взлетит!" Теперь бы донести сведения до штаба.

— Уходим.

Со станции как пришли так и ушли, незамеченные, тихо, а на поле вляпались по самое не хочу. И кто бы думал, что не в дислокации фашистов попадут, а на открытом безлюдном поле.

Взвод в рощице, максимум, заграждение плевое, а дальше поле травой колосится, ровное как полотно в бесконечность.

Мальчик впереди бежал — некого сторожиться, да и маленький — трава ему по плечи — кто разглядит в темноте. И вдруг грохнуло. Подкинуло ребенка и, нет его. Бойцы на землю упасть успели — осыпало, влажным обдало их и тихо — никто ничего не понял. Минута пока соображали — за спинами немцы лупить начали, только трассирующие линии в темноте побежали и ракеты в небе повисли.

"Зажали" — поняла Лена, зубы, сжимая, чтобы не раскричаться. На ее совести теперь ребенок, она командир, она первой идти должна была!

Замолчи! — впилась пальцами в землю: "на тебе еще четверо. Ты их довести должна"!

— А весело, — прошипел Васнецов. — Мы на минном поле братва.

— Попали, — вздохнул Красносельцев.

— Эх знала бы моя учительница, в какой крындец Гришка попадет, хрен бы неуды ставила.

— Тихо! Замерли! — отрезала лейтенант. Надо было что-то решать. Возвращаться — немцы поднялись, теперь до утра не угомонятся, а днем шанс пройти мизерный. И так, как проскочили, кому скажи, не поверят. Взвод, конечно, они обойти смогут, через пустую деревню пройти, а там… утро.

Но и по полю через мины — самоубийство. Не дойти. Что так, что этак — смерть.

Тихо стало, только ракеты все в небе как фонари висели.

— Значит так, — прошептала. — Отползаем назад. Очень, очень осторожно, траву щупаем. Дальше в деревню. Задача добраться в нее до утра. Днем переждем. Ночью на свои позиции пробираемся.

Там, конечно, тоже мины, но тропку разведка знает, пройдет. Лишь бы до той заветной тропки добраться.

— Согласен, — кивнул Роман.

— Дело, лейтенант, — осторожно попятился Чаров.

Мало по минам обратно, так еще и ракеты не гасли. Только одна темноту подарит, другая взлетает. Но к рассвету фашисты угомонились и ребята как раз у ограждения оказались.

Дальше опять ползком, немного перебежками. Благо туман утренний прикрыл немного.

До деревни добрались, не веря, что живы. На сеновал под крышу залезли и дух перевели.

Хворостин выматерился зло:

— Пацаненка жалко. Ховался зря.

Лена голову опустила — ее вина. На ней смерть ребенка! Не должна она была его брать!

Как там Коля сказал? "Без сантиментов"? Машиной значит бесчувственной? Комок в горле сглотнула:

— Закрыли тему. Без него бы мы на станцию не пробрались и ничего бы не узнали.

Мужчины тяжело уставились на нее, и она в ответ непримиримо, зло.

— Моя вина! Но кабы знать, соломку бы стелили!

И лицо руками закрыла — вовек ей не отмыться. Зареветь от бессилия хотелось, завыть от ненависти к несправедливости устройства мира, к фашистам, Гитлеру, Богу, ко всем!

— Ты права, — бросил Чаров. — Но не виновата.

— Судьба у всех своя. Видно суждено было пацаненку, — тяжело вздохнул Роман, лицо оттер ладонью — так себе утешение. — Мать их всех за ногу. Хуже нет, когда дети гибнут.

И смолк. Так и молчали все утро, друг на друга виновато поглядывая.

Лена вздохнула:

— Спать. Я дежурю два часа, потом Васнецов, Чаров, Красносельцев, Хворостин. И выходим.

Николая колотило. Курил одну папиросу за другой и шагами двор мерил. Обратно хотел, в окопы, чтобы сразу узнать — вернулись. Семеновский утащил — из штаба опять звонить должны были. К тревоге готовят.

Ночь как в лихорадке провел. Утром пусто стало, тихо и тоскливо на душе. Курить уже не мог. Сидел в прострации на крыльце и в выщербленные доски ступеней смотрел. Плохое из головы гнал, хорошее с трудом возникало.

Семеновский не выдержал — смотреть на комбата страшно было: лицо серо-зеленое, глаза стеклянные

— Хватит тебе, Николай Иванович! — отрубил, рукой махнув. — Вернутся.

Коля кивнул: конечно.

— Уже. Должны были. Часа два как. А на левом фланге под утро стреляли. А потом тихо. Опять. ишь? — есь как- нибудь. очи Дягилевахнул, уперся и застонал. Как он Леночку отправит? Как жить будет, пока она там? И осел б