Райдо Витич - Противостояние

Зависть, ревность владели Милой.

— Почему же ты не сдохла? — прошептала в прострации, в закрывшиеся двери. Белозерцев услышал и обалдел, уставился на женщину, словно впервые увидел:

— А ты, редкая сволочь, оказывается, Осипова.

Мила окинула его презрительным взглядом: что ты можешь понимать, мальчишка? Молоко с губ сначала оботри.

— Рапорт напишу за оскорбление.

— Пиши, — кивнул. — А я просто предупрежу и полетишь сизым голубем вдоль по штабам. Майор уже грозился тебя выкинуть из батальона — выкинет.

Осипова исподлобья уставилась на юнца: а ведь может молокосос.

— А ничего что майор бордель в штабе устроил?

— С женой-то? Имеет право, — скривился парень: обломись, деточка, аморалку не пришьешь.

— А я лично не в курсе жена она или шалава, — заявила высокомерно.

— Поэтому лично для тебя, — "дуры", — сообщаю — жена. И между прочим, героическая, не то, что ты!

"Курица!"

Снял чайник с печки и понес в комнату, деликатно постучав в дверь.

Милу перекосило. Мысль шалая в голове мелькнула: а если отравить эту, «героическую». Попросить у Светы снотворного и…

О чем же она думает?! — застонала, ладонями лицо закрыв.

Лена удивленно на накрытый стол взирала — картошка вареная, соленые огурцы, хлеб, сало, на ординарца что разливая чай, смотрел на нее почти с восторгом. Разительные перемены беспокоили своей непонятностью.

— Сменил гнев на милость?

— А чего? — улыбнулся.

— А в чем дело? — спросил Николай. Фуражку на лавку положил, сел и Михаилу кивнул: присоединяйся.

Тот смущенно присел, боясь, что сейчас жена Николая Ивановича выдаст подробности его зубоскальства и будут неприятности. Но Лена лишь загадочно улыбнулась:

— Ничего, просто обычно Михаил у тебя строгий, но болтливый, а сегодня молчаливый, но веселый. Вот и удивляюсь.

— Аа, бывает, — улыбнулся.

Белозерцев с благодарностью посмотрел на девушку: "да-а, не Осипова".

Жеваться начал спокойно.

— Что нового? — спросил у него Николай. Очистил картофелину, подал Лене, сахар ей в чай кинул.

— Нормально все, тихо. Семеновский в штабе. Происшествий нет, — доложил ординарец. — Похоже надолго затишье, товарищ майор.

— Не знаю. Посмотрим. Хорошего в том мало. Бойцы дуреть от скуки начнут, а фриц сильнее окопается и укрепится.

— Все равно выбьем и погоним, — между прочим заметила Лена.

— Не спорю. Это однозначно.

— Скорей бы только. Было бы замечательно, если бы уже летом была освобождена Белоруссия.

— А Украина? — посмотрел на нее Миша.

— И Украина, вся наша Родина.

— Так и будет, — кивнул.

Николай молчал. Он хотел верить, что так и будет, но помнил, как в сорок первом все ждал, что войска красной армии пойдут в наступление, откинут фашистов с территории СССР, и война вот- вот закончится. И после Сталинграда верил, что пойдет с батальоном до самого Берлина без остановок…Только два года уже война идет и никак не заканчивается, и полстраны еще в лапах зверей с лицами людей.

— Хорошо бы — уже было, — сказала Лена и перед собой уставилась. — Фашисты людей в рабство угоняют. Ловят, запихивают в вагоны, как скот, и гонят на Запад. Деревни жгут. В амбар всех, от мала до велика и бензином сверху… Вешают, женщин ловят, кто посимпатичнее в бордель для солдат. Детей в госпиталь, тоже для солдат. Кровь берут. Голод… подчистую все забирают. Для евреев гетто понастроили, колючкой опутали и морят голодом, потом расстреливают…

Картошину на тарелку положила — там людей вырезают, а она здесь в тишине и покое картошку ест.

У Мишки пища в горле застряла, насилу проглотил, а больше есть не захотел — аппетит начисто пропал.

Николай зубами скрипнув, затылок огладил ладонью и руку девушки накрыл:

— Отольется. За каждого спросим, — процедил.

— Спросим, — вздохнула. — Только как ты родителям погибших детей вернешь, детям родителей, мужьям жен, а женам мужей? Как детство целому поколению вернешь? А другому юность. Третьему счастливую, спокойную старость в семье, ради которой он жил и которой уже нет. Четвертому, отцов, без которых они вырастут.

Николай руку ей сжал:

— Мы им подарим самое главное — мир без фашизма.

Лена накрыла его руку: ты прав. Эта цель стоит потерянных жизней. Стоит наших жизней.

Они сидели в полумраке спустившегося вечера, переплетая пальцы рук и, слушали, как тикают ходике на стене. Он обнимал ее, она голову ему на плечо положила. Хорошо, тихо было так, что казалось войны нет и не было, а может быть закончилась, да они не заметили.