Валентин Пикуль - Барбаросса

Москва слезам не верила, требуя наладить и выпуск минометов. Кавалеристы просили, чтобы для них шили седла и сбруи, чтобы обеспечили конницу подковами. А. И. Микоян звонил каждый день по телефону, умоляя Чуянова отправить эшелон с махоркой – для армии:

– Кстати, сразу же начинайте забой скота. У вас хорошие мясобойни, налаженное консервное производство.

– У нас консервный завод гранаты делает.

– Нам нужны гранаты и мясная тушенка…

Отговорив с Микояном, Чуянов поехал на фабрику имени Сакко и Ванцетти, где выпускали медицинские инструментарии:

– Привет передовой советской интеллигенции! Срочно понадобились взрывательные капсюли для противотанковых мин. Только вы, помощники смерти, и способны сделать их…

Он ожидал возражений, но получил дозу юмора:

– Это как раз по части здравоохранения. Берегите свое здоровье, а мы испортим его всяким гудерианам…

Начался усиленный перегон скота на мясобойни города. А минометы удались так хорошо, что в Сталинград поехали делегации из других городов, чтобы поучиться… Но что-то страшное творилось на вокзалах и пристанях. Все пути забиты «пробками» эшелонов с эвакуированной техникой, в заколоченных теплушках ревели коровы, недоеные и непоеные; всюду узлы, чемоданы, жалкий людской скарб, на который и глаза бы не глядели. У кипятильников звон – от чайников и бидонов, крики. Дети плачут. Женщины мечутся. Какая-то дура от самой границы прет на своем горбу швейную машинку «Зингер» – кому что дорого…

Никто не знал , на сколько увеличилось население города. Люди, бежавшие от оккупантов, ютились в скверах, на огородах, заселяли улицы и площади, рыли для себя ямы, ночевали на берегу – под лодками. Под осень в Сталинград прибыл эшелон с ленинградскими детьми. Новая задача:

– Куда их девать? Чем кормить?

Чуянов созвал совещание в обкоме, велел продумать вопрос о том, как расселить массу несчастных людей, потерявших свои дома, свое имущество. Решили, что здоровых надо устраивать в донские станицы, в окрестных колхозах:

– Успокоятся. Отъедятся. Будут работать…

Запомнилась Чуянову одна старушенция на вокзале:

– Мы уж настрадались. А у вас-то в Сталинграде – слава Хосподи. Сущая благодать. Как села, так и не встану. С утра арбуза покушамши. Нам с внучком-то карточки выдали. Конфетки получили. «Бим-бом» называются. Кругленькие… Свет не без добрых людей. Что ж не жить? Об одном Христа буду молить: тока бы энтот Литлер проклятый сюдыть не забрался…

Алексей Семенович вернулся домой, сказал жене:

– Знаешь, я просто с ног падаю. – Но тут же раздался звонок телефона. – А чтоб ты треснул, проклятый…

В трубке – тот же нежный, воркующий голос:

– Ты еще не подох там, сволочь паршивая! Готовься быть повешенным на площади Павших борцов… Детям твоим глаза выколем, а жену на рельсах под трамваем разложим…

Гудки. Чуянов медленно повесил трубку телефона.

– Кто там? – спросила жена.

– Да, наверное, по ошибке. Как всегда, перепутали номер телефона. Вот и звонят… из будки автомата. Дай поесть что-нибудь… Целый день на ногах. Даже не присел…

Много лет назад, когда я занимался написанием документальной трагедии «Реквием каравану РQ-17», я обратил внимание на одно странное обстоятельство. С весны 1942 года Уинстон Черчилль, всегда любивший выпить, пил много больше нормы, при этом он, будучи в сильном подпитии, часто вызывал нашего посла Майского, спрашивая его всегда об одном и том же:

– Ну, так когда же ваш мудрый Сталин собирается заключать с Гитлером новый вариант Брестского мира?

Конечно, наш посол доказывал Черчиллю обратное, мол, советский народ настроен сражаться до окончательной победы над фашизмом, но Черчилль не очень-то ему верил. Тогда же он задерживал отправку в СССР союзного каравана РQ-17, делая это умышленно, так как, смею полагать, британская разведка уже оповестила его о «тайнах Кремля». Черчилль попросту боялся, как бы военные грузы поставок по ленд-лизу, доставленные в Мурманск, не оказались у… немцев.

В чем дело? Наверное, Черчилль имел основания подозревать Сталина в желании примириться с Гитлером. Но эта история имеет таинственный пролог, сугубо засекреченный на долгие годы. Суть его в следующем. Еще в июле 1941 года, когда наша армия, оставляя в котлах уже миллионы окруженцев, откатывалась от границ, а немцы через неделю вошли в Минск, в это время Сталин совсем растерялся, его воля была полностью парализована, он не думал теперь о государстве, а помышлял лишь о том, как бы ему удержаться на кремлевском престоле. Укрываясь от ответственности за поражение на своей даче в Кунцеве, он принимал у себя только Молотова и Берию.