Валентин Пикуль - Барбаросса

Думая так, может, я, автор, в чем-то и ошибаюсь…

Иногда, чтобы победить, надобно прежде отступить. Сталинградский фронт был давно уже весь в прорехах, и там говорили:

– Где ты видишь линию обороны? Смотри сам, если глаза имеешь. Десять и даже больше километров фронт удерживают лишь три наших батальона. Чувства локтя давно уж нет и в помине. Сидим, словно смертники! А разрыв между частями – два-три километра, тут аукаться не станешь, и через наш фронт не только фриц, а целая свадьба проедет – и даже не заметишь!

Верно. Бойцы меж собой иногда устраивали перекличку:

– Ну как ты, Сеня? Живой?

– Держусь, – слышалось издалека. – А ты, Петь?

– Я тоже. Копошусь. Три гранаты осталось.

– Махра кончилась. Вот беда! Перебрось.

– Лови кисет. Потом вернешь… кидаю…

Стояли насмерть и без этого приказа № 227.

Но бывало и так, что боец поникал в одиночестве. И тогда страшен был его одинокий зов, обращенный в пустоту неба:

– Эй, братцы! Есть ли кто тут живой?..

А в ответ ему – мертвое молчание. Только пиликал над ним свою песню степной жаворонок да звенели большие зеленые мухи, перелетавшие меж трупов, по лицам которых они и ползали. И тогда солдату казалось, что он последний солдат России…

Со стороны излучины Дона надвигалась армия Паулюса, а с юга катилась на Сталинград танковая армия Гота. Была уже полночь 1 августа, когда в московском госпитале раздался звонок кремлевского телефона. Еременко дохромал до аппарата.

– Андрей Иваныч? Ваш рапорт рассмотрен товарищем Сталиным, и за вами сейчас приедет машина… приготовьтесь.

Андрей Иванович Еременко отложил костыли, взял в руки палку. Но и палку он оставил в приемной Верховного, чтобы выглядеть молодцом…

«Сталин подошел ко мне, поздоровался и, пристально посмотрев мне в лицо, спросил:

– Значит, считаете, что поправились?..»

Василевский после войны писал:

«Ставка и Генеральный штаб с каждым днем все более и более убеждались в том, что командование этим (Сталинградским) фронтом явно не справляется с руководством и организацией боевых действий такого количества войск, вынужденных к тому же вести ожесточенные бои на двух разобщенных направлениях…»

Сталин готовил новую рокировку среди командующих!

………………………………………………………………………………………

Как раз тогда нашумела пьеса А. Е. Корнейчука «Фронт», в которой автор (наверное, с одобрения Сталина) нанес справедливый удар по тем генералам, что жили прежними заслугами, воюя по старинке. В главном персонаже пьесы Корнейчук вывел туповатого и самонадеянного упрямца Горлова, который даже хвастался, что академий не кончал, радиосвязь – от нее одна лишь морока, а он побьет врага «нутром» и геройством рядового солдата. Впервые столь открыто ставился вопрос о непригодности военачальников, не желавших видеть глубоких перемен в искусстве ведения моторизованной войны, и недаром же такие вот горловы слали проклятья автору, требуя от властей запрещения вредной – по их понятиям – пьесы…

Гордов тоже был достаточно возмущен:

– Где Горлов, там и я – Гордов… это как понимать?

– Да совпадение, – утешал его Хрущев.

– За такие совпадения морду бить надо…

Вскоре они выехали на передовую, заодно навестили 64-ю армию, которой командовал «Василий Иванович», как называли солдаты Чуйкова, почему-то пренебрегая его фамилией. Вид у Хрущева, прямо скажем, был довольно-таки кислый, очевидно, под стать своему командующему, он не очень-то верил в то, что оборона Сталинграда надежна. Да и чем, спрашивается, они, Гордов и Хрущев, могли помочь фронту? Они и обстановки-то на фронте не ведали… На передовой появились не в самый героический момент – армия Чуйкова откатывалась за Дон, кто плыл в кальсонах саженками или брассом, держа на голове котомку со шмотками, иные цеплялись за автомобильные покрышки или за пустые бочки, держались за бревна.

– А вас… что? – орал Гордов. – Война не касается? Ну что за народ пошел?! Только бы пожрать да драпать…

Зато в штабе 64-й армии дорожки песочком посыпаны, будто тут гулять собрались, сам же Чуйков – даже в условиях фронта умудрялся выглядеть элегантно. С вызывающим шиком он, как джентльмен, опирался на трость. Но что особенно поразило Хрущева, так это его белые перчатки.

– Армия-то драпает… когда воевать научитесь?

– Учимся, – скромно отозвался Василий Иванович.

– Мало вас били, – упрекнул его Хрущев.

– Меня – да! – мало, – не возражал Чуйков, и Гордову стало явно не по себе, когда он со знанием дела стал нахваливать гибкую тактику противника. – Казалось бы, – доложил он, – оборона вдоль реки и должна бы повторять конфигурацию береговой черты. Однако немцы умышленно оторвались от береговых контуров. Даже отступили от реки, нарочно создав «ничейное» пространство, чтобы мы в нем завязли…