Александр Волков - Два брата (др. ред.)

Неспокойно было в Кижах. Ночью по улицам погоста мелькали тени, перебегая из одной избы в другую. Сквозь подслеповатые прямоугольники окон мерцал трепетный свет лучины и доносились приглушенные звуки голосов. Утром мастеровые выходили на работу, но с каждым днем держали себя свободнее, смелее смотрели управителю Меллеру в глаза и все более дерзко звучали их ответы на его замечания и выговоры. Карл Иваныч терялся, не зная, что предпринять. Вся заводская охрана состояла из пяти престарелых инвалидов, вооруженных одной фузеей чуть ли не столетней давности.

Меллер написал хозяину письмо, просил исхлопотать у правительства хотя бы небольшую воинскую команду.

Пока управитель ждал солдат, кижские ребята обежали на лыжах все окрестные деревни, сзывая народ на суем. [194] Суем — сходка, собрание.

В назначенное воскресенье в Кижи сошелся чуть не весь крестьянский люд, связанный с заводом. У Карла Иваныча мелькнула шальная мысль разогнать сборище силой своих инвалидов. Но, несмотря на охватившую его тревогу, Меллер невольно улыбнулся нелепости такой затеи. Обширную площадь у церкви заливала многосотенная толпа сильных рослых мужиков, закаленных в борьбе за жизнь. Лесорубы и рудокопы, заводская мастеровщина, угольщики и смолокуры собирались в группы, объединяемые общим трудом и общими интересами. В отдельных кучках выделялись вожаки, которых внимательно слушали остальные.

Управитель и староста стояли в стороне, злыми глазами оглядывали народ.

— Что будем делать? — тревожно спросил Шубарин.

— Что можно сделать без солдат? Смотри, слушай, запоминай пущих смутителей.

Толпа гудела, мужики переглядывались, со смешками подталкивали друг друга, но каждый стеснялся первым взобраться на огромный камень, лежавший у церковной ограды, и поднять свой голос перед народом. И тогда осмелился Гаврила Гущин. Припомнил он тряскую госпитальную повозку, длинный путь от Полтавы до Питера и горячие речи Ильи Маркова. Припомнил, как Илья убеждал его бороться с господским гнетом, как пересказывал заветы «бати» Акинфия.

И точно ободряя его, стояли рядом с ним Илья и Акинфий; мужик легко вспрыгнул на камень, сдернул шапку, поклонился народу на все четыре стороны и горячо заговорил.

Он коротко сказал о себе, о своей солдатской службе, на которую попал по самовластию старосты, о теперешней работе углежогом.

— Да не для того я речь держу, православные, чтобы на свою долю жаловаться. У всех у нас, у хрестьянской бедноты, она, доля наша, горькая. От великих трудов, от беззаконных поборов исхарчилась наша волость, исстрадалася. Воеводы, подьячие, заводские управители, начальники солдатские, толстосумы деревенские — все тянут с мужика последнее. Это вам, православные, ведомо?

— Ведомо, родимый! — загудела людская громада.

— Нет у нас толстосумов, — выделился чей-то одинокий выкрик.

Толпа ответила презрительным хохотом.

— Животы наши хрестьянские разорены до последней крайности. Хуже смерти видеть, как малые ребятенки раздетые, голодные по избе ползают, корочку хлебца у мамки выпрашивают. А как его, хлеб-то, вырастить, коли нас заводскими повинностями задушили? Кто на заводе работает? Мужики. Кто лес валит да уголь жжет? Мужики. Кто подводы гоняет? Мужики. Шутка сказать — опять восемь тыщ возов угля назначили вывезти! А кто будет возить? Староста?

— Он не вывезет! Пузо больно толсто! — В толпе раздался смех.

— А думается мне, православные, что не с ведома вышних властей творятся такие беззакония. Места наши глухие, давно про них присловье сложено: «Повенец — всему свету конец». И рады нашей удаленности всякие гады, кровососы проклятые, думают, не найти на них никакой управы. Давайте, православные, подадим челобитье в Питер самому царю, авось он наших лиходеев утихомирит!

Гущин спустился с камня.

Начались споры. Но лишь немногие богатеи выступили против предложения Гущина. Суем решил послать ходоками в Питер Гаврилу Гущина и еще двух заводских.

Привычная служба Ильи Маркова в петербургском гарнизоне кончилась. Роту, где он нес должность ефрейтора, назначили на линейный корабль «Девоншир» для усиления солдатской команды.

Линейный корабль не то что галера, и Маркова поразило множество толстых и тонких снастей, которые тянулись по всем направлениям и перекрещивались в воздухе. Но когда он, по простоте душевной, попробовал назвать все эти снасти веревками, боцман Федосеич снисходительно разъяснил новичку: