Игорь Тимофеев - Ибн Баттута

Так оно и оказалось. В конце беседы султан пожаловал Ибн Баттуте длиннополый с золотой росшивью кафтан, и на обеде, что был устроен для гостей сразу же после аудиенции, великий судья аль-Хваризми разговаривал с ним как с равным и пригласил ехать в Дели вместе с придворными улемами, традиционно следующими в голове султанского поезда.

Наутро Ибн Баттута получил породистого каурого жеребца из султанской конюшни и, облачившись в пожалованный султаном кафтан, занял отведенное ему место среди улемов и судей. Отвечая на их чопорные, чуть настороженные поклоны, он старался держаться уверенно и спокойно, но руки, придерживавшие поводья, чуть заметно дрожали от переполнявшего его ликования. Все опасения были позади, и сейчас, принятый и обласканный султаном, он мог рассчитывать на взлет, который еще год назад показался бы ему немыслимым…

Скрипнули, поворачиваясь в огромных петлях, окованные железом дворцовые ворота, и из них, покачивая задранным кверху хоботом, медленно выступил сверкающий драгоценной сбруей султанский слон. На его спине на разноцветных набивных подушках лежал, опершись на локоть, Мухаммед-шах; над его головой покачивался шелковый зонт, который придерживали с помощью длинных шестов шагающие вслед за слоном темнокожие гулямы. При виде пышной процессии простолюдины, столпившиеся обочь дороги, как подкошенные повалились на землю, и Ибн Баттута сверху глядел на их спины, довольно улыбаясь, словно все эти почести предназначались ему.

У городских ворот, украшенных разноцветными гирляндами, султанский поезд ожидала многотысячная толпа. «На некоторых слонах, — вспоминал Ибн Баттута, — были установлены катапульты, и, когда султан приблизился к городу, они стали стрелять золотыми и серебряными монетами».

Поднялась настоящая свалка. Люди бросались под копыта коней, падали на четвереньки, жадно хватая летевшие в разные стороны динары и дирхемы. С балконов, нависших над улицей, летели вниз букеты желтых и белых цветов; катапульты стреляли снова и снова, и звон подпрыгивающих на камнях монет смешивался с храпами коней и ликующими криками горожан. У стен султанского дворца были установлены деревянные, обтянутые шелком помосты, с которых, силясь перекричать толпу, тонкими пронзительными голосами пели уличные актрисы.

С грохотом и лязгом захлопнулись тяжелые двустворчатые ворота дворца, а город еще долго встревоженно гудел и успокоился лишь к ночи, когда ударила первая стража и по обычаю все должны были расходиться по домам…

«Терпение горько, плод его сладок», — говорят индусы. С прибытием султана начались настоящие чудеса. Утром следующего дня гости были вызваны к вратам тронного зала, где по приказу великого кадия чиновник казначейства внес в свой кондуит их имена и титулы и объявил, что каждому причитается доля из щедрого пожертвования, что выделила мать султана по случаю возвращения сына.

Ибн Баттута получил пять тысяч динаров золотом.

Но это было только начало.

— Вы оказали нам честь своим прибытием, — сказал султан на обеде. — Не знаю, сможем ли мы всех вас достойным образом вознаградить. Старшего из вас я буду почитать как отца, равного мне годами назову братом, а молодых — сыновьями. Самое дорогое, что есть у меня, это Дели, и я отдаю его вам.

После этого султан назначил каждому из гостей годовое содержание. Ибн Баттуте он положил двенадцать тысяч золотых динаров и поручил благоустройство мавзолея султана Кутб уд-дина Айбека, что по обычаю давало право на десятую часть дохода с пожалованных мавзолею тридцати деревень.

В тот же день Ибн Баттута был назначен городским кадием Дели. Об этом можно было только мечтать, но, твердо следуя этикету, Ибн Баттута сделал вид, что колеблетея, принимать ли ему столь высокую ответственность.

— Господин мой! — сказал он султану. — Хорошо известно, что я придерживаюсь маликитского толка в исламе, тогда как паства главным образом состоит из ханифитов. К тому же мне неведом их язык, каково же мне судить их?

— Пустяки, — добродушно возразил султан. — Я уже отрядил тебе в помощь двух опытных помощников. Ты можешь во всем положиться на них, а подписываться под документами не такой уж великий труд. Ты молод, но умен не по годам, а поэтому будешь моим сыном.

— Я твой раб и слуга, — ответил Ибн Баттута, склоняя голову.

Но султан только этого и ждал. Он уже вошел во вкус древней восточной игры в великодушие и подброшенную Ибн Баттутой мелкую карту тотчас покрыл козырем.