Игорь Тимофеев - Ибн Баттута

Путешествие вдоль побережья Восточной Африки продолжалось до конца апреля. За это время Ибн Баттута сделал немало важных наблюдений о городах Момбаса и Кильва. Ввиду скудости сведений об этих местах значение сообщений Ибн Баттуты трудно переоценить. Арабская летопись «История Кильвы» и более поздний португальский источник «Хроника царей Кильвы» полны хронологических неувязок и фактических ошибок. Восточно-африканские новеллы Ибн Баттуты отличаются большей точностью. По ним ученые восстановили многие события и даты, казавшиеся им сомнительными.

В Кильве Ибн Баттуте пришлось в полном смысле слова «ждать у моря погоды». Тронуться в обратный путь он мог лишь с началом юго-западных муссонов, то есть не ранее первых чисел мая. При попутном ветре судно шло к берегам Аравии около двух месяцев.

В конце июня 1331 года Ибн Баттута прибыл в До-Фар. Благодаря регулярным морским сообщениям и хорошо налаженной торговле близость Индии чувствуется здесь как в никакой другом месте. В Дофаре на каждом шагу звучит индийская речь, лавки завалены индийскими товарами, основную еду дофарцев — рис привозят из Индии, и даже хлопчатобумажные набедренные повязки выканы на Малабарском побережье.

Индийские купцы приобретают в Дофаре породистых арабских скакунов, которые у них на родине идут на вес золота. Торговый обмен выгоден обеим сторонам, и эту особенность подмечает Ибн Баттута, описывая церемонию встречи купеческих кораблей в порту.

«У них существует такой обычай. Если приходит судно из Индии или откуда-нибудь еще, невольники султана идут к берегу, садятся в санбуку и плывут к этому кораблю. Они тащат с собою полное одеяние для судовладельца или его агента, а также для капитана, который называется „руббан“ или „каррани“. Им приводят трех скакунов, на которых они садятся верхом. Впереди них шествуют барабанщики и трубачи, сопровождая их от берега моря до султанского дворца, где они обмениваются приветствиями с визирем и начальником войск. Щедрое угощение посылается всем, кто находится на судне трижды, а после этого все едят в резиденции султана. Они поступают таким образом, рассчитывая расположить к себе судовладельцев».

Достаточно странно, но на относительно коротком отрезке пути из Дофара в Мекку Ибн Баттута провел почти целый год. В своей книге он весьма подробно описывает Оман, населенный еретическими сектами раскольников — хариджитов, оживленнейший морской порт Хормуз, в котором благодаря широкому размаху посреднической торговли с Индией, Китаем, Аравией и странами Запада скопились сказочные богатства. Неподалеку от Кайса, ошибочно принятого им за Сираф, Ибн Баттута становится свидетелем опасного промысла ловцов жемчуга и наконец в компании эмира арабского племени Бани Ханифа прибывает в Мекку, перед отправлением в многолетнее, полное приключений и опасностей путешествие на Восток.

Ибн Баттута покидает Мекку 8 сентября 1332 года. Ему к тому времени уже исполнилось 28 лет.

«Три вещи нельзя скрыть: любовь, беременность и езду на верблюде», — говорили древние арабы.

Ибн Баттуте не удавалось скрыть страх перед морем.

— Укушенный змеей боится веревки, — беззлобно посмеивался капитан Бартоломео, глядя на своих пассажиров, собиравшихся на корме к вечерней молитве.

Декабрьское море неприветливо, серые грозовые тучи громоздятся, тесня друг друга, до самого горизонта, но опытный генуэзец знает — попутный ветер за два дня домчит быстроходную галеру до мелководных малоазийских берегов.

«На десятый день мы достигли города Алайа, с которого начинается страна Рум», — писал Ибн Баттута, преувеличивая протяженность морского путешествия по меньшей мере в пять раз. Но в этом преувеличении была своя логика: приятное сердцу пролетает мгновенно, мучение, длящееся мгновения, кажется вечностью.

Страну Рум Ибн Баттута назвал одной из самых прекрасных на земле.

«Аллах собрал в ней все хорошие качества, имеющиеся у других стран порознь, — писал он. — Ее жители самые красивые по внешности, самые чистые в одежде, самые изысканные в пище и самые мягкосердечные из всех созданий аллаха. Именно поэтому говорят: „Блаженство в Сирии, а милосердие в Руме“, подразумевая жителей этой страны. Всякий раз, когда мы останавливались в этой стране в странноприимном или частном доме, наши соседи, будь то мужчины или женщины, — а они не покрываются чадрой, — приходили справляться о нас, а когда мы уезжали от них, они прощались с нами, словно были нашими родственниками или домочадцами…»