Петер Пранге - Княгиня

Спада, недовольно сморщившись, смотрел вслед архитектору, когда тот отправился за чертежами и эскизами. Может, те, кто предостерегал его от этого человека, правы?

Но, едва развернув планы на столе, Борромини преобразился. Неужели всего пять минут назад мастер мог уподобиться безумцу? Теперь Спада видел перед собой знатока своего дела, спокойно и сосредоточенно пояснявшего свой замысел, с сияющими, как у влюбленного отрока, глазами. Да, ничего не скажешь, Франческо Борромини — человек весьма своеобразный! Может, такое усердие — всего-навсего определенная ему Богом форма одержимости, а сияющие глаза — отблеск той самой вечной, божественной искры, внесенной Святым Духом? Как изумляли его замыслы! Как потрясали! В оконные ниши на галерее мастер поместил столы и скамейки, чтобы ученики, пребывая ближе к Богу и подальше от мирской суеты, имели возможность и углубиться в науки, и вместе с тем насладиться великолепием вида на холм Джаниколо. Насколько это практично и в то же время какой великой значимости преисполнено!

Спада удовлетворенно закивал головой. Да, если уж кому из архитекторов и отыскать меткое и самобытное решение для воплощения воистину уникального замысла, то только Франческо Борромини!

— Вы знаете, как высоко ценю я вас, — признался Спада, — и не только как заказчик, но и как ваш друг. Однако, — серьезным тоном добавил монсеньор, — разве можно так легко терять контроль над собой? Не забывайте, гнев — смертный грех, караемый вечным проклятием Господа!

Борромини исподлобья взглянул на него.

— Вы одобряете мой проект? — угрюмо осведомился он, не удосужившись ответить Спаде.

— Одобряю ли? Да я от него в восторге! И все же я вам вот что хочу сказать, — продолжал монсеньор. — Если уж вам безразлична ваша душа, то хотя бы задумайтесь над мирской справедливостью! Поверьте, если вас когда-нибудь засадят в тюрьму, мне этого не пережить.

— Могу я забрать чертежи? — спросил Борромини и принялся сворачивать бумаги.

Спада положил руку ему на плечо:

— Что с вами, синьор? Вас что-то лишило покоя? Устрашенный устрашает других.

Лицо Борромини еще сильнее помрачнело, на лбу прочертилась глубокая складка. И сейчас он показался монсеньору Спаде принявшим муки херувимом, одним из творений самого архитектора.

— Прошу прощения, благочестивый отец, — едва слышно произнес он, — я вот уже несколько ночей не смыкал глаз.

— Из-за работы? — спросил Спада. — Или из-за чего-нибудь еще?

Вглядываясь в лицо Борромини, священник попытался понять, что его мучает. Борромини продолжал молча сворачивать чертежи.

— Если позволите, монсеньор, — произнес он после паузы, — я все же прослежу, чтобы балясины были изготовлены в соответствии с нашими целями.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и стал подниматься в кардинальскую ложу.

По пути домой Вирджилио Спаду одолевали вопросы. Хотя он понимал, как неуступчив был зодчий, если речь шла о работе, как вспыльчив, если дело касалось чьей-то неисполнительности, тем не менее он чувствовал, что история с балясинами — всего лишь внешний предлог. За вспышкой ярости, едва не стоившей жизни рабочему, скрывалось нечто иное. Искушенный отец-исповедник, от имени Господа выслушавший на своем веку о сотнях прегрешений, Вирджилио Спада слишком хорошо понимал человеческую натуру, чтобы убедиться в правоте своих догадок в отношении Борромини.

Nulla fere causa est, in qua non femina litem moverit, пришло на память изречение из «Сатир» Ювенала, ценимых им ничуть не менее трудов теологов. «Нет в мире распри, к которой не была бы причастна женщина».

Как верно утверждение Фомы Аквинского и многих других о том, что зов плоти есть величайший вред душе и самый непростительный из смертных грехов; он куда опаснее зависти, корыстолюбия и неумеренности, гнева и душевной лености. Ведь именно от него, подобно тому как головная боль от неумеренных возлияний, и происходят иные наши тяжкие грехи, так досаждающие человеку в этом бренном мире и лишающие его права попасть в царствие небесное.

— Городские стены насчитывают в длину тридцать миль, — объявил Джулио, — а Рим — сто двадцать тысяч жителей.

Кларисса почти забыла, насколько огромен этот город. Если кто-то надумал здесь укрыться, ему ничего не стоило затеряться в лабиринте римских улиц и переулков. С самого раннего утра, невзирая на изнурительную жару, она в своем открытом экипаже решила объехать город. Перед Джулио, двадцатилетним жителем Вечного города, зарабатывавшим на хлеб насущный показом приезжим красот Рима, встала необычная и трудная задача: побывать у всех зданий, возведенных за годы ее отсутствия.