Петер Пранге - Княгиня

— Как великолепно будет выглядеть фонтан, когда в него устремится вода и будет окроплять богов воды, — фантазировала донна Олимпия.

В этот день она и сама выглядела великолепно — роскошное платье с золотым шитьем, замысловатыми украшениями из шелка, расшитое бриллиантами. Под стать наряду было и ее настроение.

— Наверняка будет очень красиво, — рассеянно согласилась Кларисса.

— Твоему Борромини такое никогда не создать. Между прочим, — повернулась Олимпия к кому-то из сидящих позади Клариссы, — не пришло ли время сегодня вечером послать вашего братца на Виколо-дель-Аньелло?

— Думаете, сегодня вечером?

Услышав у себя за спиной этот голос, Кларисса стремительно повернулась. Как раз за ней расположился кавальере Лоренцо Бернини. Бернини приветствовал ее смущенной улыбкой. Кларисса без единого слова кивнула в ответ. С чего это он надумал усесться именно здесь, у нее за спиной?

Повернувшись, Кларисса стала глядеть перед собой.

— Кавальере, не будьте столь наивны. Сегодняшний вечер — самое удобное время, — принялась убеждать донна Олимпия. — Сегодня его соседка одна-одинешенька, и кто знает, когда еще объявят приговор, и вообще, отыщутся ли эти планы? Вполне может статься, что этот безбожник дал указания на случай, если с ним что-то произойдет, просто уничтожить все его чертежи и расчеты.

Кларисса не уловила смысла их беседы. Пару минут спустя Луиджи Бернини, брат кавальере, приблизился по знаку Олимпии сначала к ней, затем склонился к Лоренцо, который быстро прошептал ему какие-то наставления, и тут же, пробравшись сквозь толпу флагеллантов, торопливо исчез в неизвестном направлении. На физиономии Луиджи было написано такое недовольство, будто сейчас его заставили снова повторить пост.

Что все это значит? Времени на раздумья не оставалось — заглушая вопли флагеллантов, торжественно зазвучали фанфары, потом они смолкли, и на площади наступила тишина. Доносился лишь тихий перезвон колокольчика. На площадь верхом на белом лошаке, как некогда Иисус в Вербное воскресенье, въехал папа Иннокентий. Спешившись у самого возвышения, он прошествовал к трибуне. Едва папа занял место на троне, как многоголосый хор затянул заздравную в честь Христова Воскресения. Хору аккомпанировали оркестры, разместившиеся в двух сторожевых башнях. Торжественно и мощно звучало пение, будто стараясь охватить весь мир. Кларисса, сгорая от нетерпения, ждала завершения хорала и в то же время страшилась этого момента.

Когда смолк последний аккорд оркестра, гвардеец, выступив вперед, трижды стукнул древком алебарды о камни мостовой.

— Его святейшество призывает к трону Франческо Борромини!

Кларисса вздрогнула, будто понтифик вызвал ее саму, — нервы княгини были на пределе. Утром на пасхальной мессе, которую Иннокентий проводил в деревянной трапезной своей битком набитой прихожанами и паломниками епископальной церкви, Клариссе удавалось сохранять выдержку.

Несмотря на немыслимую спешку, с самого начала определившую ход работ по перестройке базилики, и все связанные с ней трудности, церковь все же сумели достойно подготовить к юбилейным торжествам. Франческо Борромини безупречно справился с поставленными перед ним задачами. Шестипролетная базилика на колоннах — первый и самый значимый храм христианского мира, в свое время украшенный императором Константином золотом, серебром и мозаикой, — при сохранении вида основного здания стала светлой, современной церковью, через огромные окна которой подобно божественному свечению в храм вливалось солнце. Верующие, принимавшие участие в евхаристии, были едины во мнении: Франческо превратил Латеран в величественное здание, истинное произведение искусства. Но избавит ли оно его от казни?

Взгляды всех были прикованы сейчас к зодчему, пробиравшемуся через людскую массу, заполнившую пьяцца Навона, к папской трибуне. Франческо Борромини, как обычно, одетый в черное, с серьезным, непроницаемым лицом степенно приближался к понтифику. Проходя мимо зрителей, он едва заметным кивком приветствовал княгиню. Ни один мускул не дрогнул на его волевом лице, ни одной черточкой оно не выдало того, что происходило у Франческо в этот миг на душе, когда он опускался на колени перед Иннокентием. Чувствовал ли он грозившую ему опасность? Размышлял ли о том, что день триумфа может стать последним в его жизни? В четверг накануне Пасхи Борромини обратился к папе с просьбой о помиловании: как и каким образом это удалось Вирджилио Спаде, ведомо лишь последнему да Господу Богу. Над площадью повисла тишина, было слышно лишь воркование голубей на крыше палаццо Памфили.