Павел Северный - Андрей Рублев

Князю и боярам известно, что позванная из вотчины боярыня объявилась в городе еще утром, но у когото загостилась, заставляя ожидать себя, позабыв об учтивости.

Седой боярин Лавр, насупленно сидевший у стола, стукая пальцами с золотыми кольцами по столешнице, нетерпеливо молвил:

– До чего же вредная баба. Доколе же, княже, станешь милостиво прощать ей ее дерзновенность?

Князь Лавру не ответил, хотя, взглянув на него, пожал плечами.

– Прямо до окаянности спесивая баба, а ведь годами мне в дочери годится, – не унимался раздосадованный Лавр.

В духоте палаты боярам жарко в одежде, но попросить князя растворить окошки не смеют – на воле после грозы ветреная сырость. Неожиданно для всех князь, подойдя к окну, распахнул створки, пожелав взглянуть на улицу – не видать ли знакомых вороных коней с возком боярыни. Но там – пустота, ни у кого нет охоты месить грязь, топя ноги в глубоких лужах.

– Худая вдовица по характеру, – произнес, зевая, боярин Стратон. Борода его густа черным волосом без седины.

– Истину молвишь, Стратон, – вступил в разговор лысый, с хилой бородой боярин Мертий, дремавший, облокотившись на стол. Ожидание боярыни ему было особенно тягостно, его одолевала сонливость. Зов князя застал его за застольем. Принимал гостя, брата жены, любителя баловаться крепким медом. Пришлось, потчуя гостя, и самому осушить чару. А тут такая оказия, понадобился князю горячую по норову бабу обучать уму-разуму. А она не из тех, кого словом наставишь на путь истины. Мертий не забыл, как она его на соборной паперти после обедни учила учтивости, а ведь невзначай спихнул ее с лестницы, заставив замочить ноги в луже. Такими словами его обнесла, что нищие со смеху покатывались, а он, растерявшись от ее поучений, в ответ слова не мог вымолвить. С такой бабой лучше не связываться, потому, узнав, зачем позван князем, боярин решил всю беседу молчать и разве только иной раз слегка кивать головой и то, чтобы боярыня не приметила его кивки. Но пока ее нет, решил высказать о ней свое мнение.

– Из-за вдовства в Лукияновне завелось такое лихое бабье упрямство. Бабе в молодые годы вдоветь опасно. Мужа ей пора сызнова завести, чтобы мял ее крепче. Бабы без мужа от застоя в них шалой крови достойное разумение теряют.

– Пустое мелешь, Мертий! Кукша какой мужик был по крутости характера. Сам своровал Арину, однако и над ним она свою волю учинила. Видать, не всякую бабу подомнешь под свой резон, – заговорил толстый боярин Турвон.

– Кукша, царство ему небесное, надобного бабам обхождения чурался. Бил мало. У меня бы она по одной половице ходила и на цыпочках.

– Ух ты! Ведь как храбро мыслицу кинул, – захохотав, сказал Турвон. – Любишь, Мертий, на людях хвастать мужниной храбростью. Но мы-то ведь ведаем, как по домашности мимо своей боярыни крестясь ходишь. Крута она у тебя по обхождению.

– Хворая она. Из уважения к ней во всем смиряю себя, – смутившись, ответил Мертий.

Князь прервал бояр, готовых затеять ссору:

– Будет! Пустяками занялись из-за тягостного ожидания. Но должны понять, что Арина баба, хотя и боярского звания, а что с бабы взять.

– Проучить надо! – выкрикнул в сердцах Мертий.

– Да ты чего молвил, боярин? По чему кулаком? – спросил, удивившись, князь и засмеялся. – Уж не по спинке ли боярыни?

– По столу, конешно, княже.

– Слава богу, что уточнил.

– А ежели боярыня вовсе не явится на твой зов, княже? – подал голос Турвон.

Князь опешил от такого вопроса, но, подумав, ответил без уверенности:

– Сотворить такое не посмеет!

– Но посмела же повелеть паромщику не перевозить татар на остров!

– Да она на сие не осмелится!

– Верь на слово. Ты знаешь меня, я за любое слово всегда в ответе. Сделай милость, княже, остепени бабу.

– Для того и позвал вас, чтобы сообща.

– Подтверди, что княжье слово для всех нерушимый закон. Возвысь голос. Отведи беду от удела. Не дай господь, ежели баскак подаст весть в Орду. Не должна она забывать твоей воли. Татары не смерды. Уж ежели тебе не охота на нее голос подымать, дай дозволение мне с ней сей же день побеседовать. Аль не знаешь, что она на твое боярство косо глядит? Гнушается с нами хлеб соль водить. Дозволь про сие ей помянуть.

– Говори, ежели есть охота, – согласился с просьбой князь.

С улицы донесся громкий женский голос:

– Экая леность у княжей челяди. Грязища перед красным крыльцом. Ногой негде по суху ступить. Чистый срам.

Князь довольно молвил: