Илья Гордон - ТРИ БРАТА

– Ну, кого же выбрать? – спросил Юдель и подмигнул Танхуму: мол, назови мое имя.

– Это уж вы должны сказать, реб Юдель, – ответил Танхум и тоже подмигнул ему: назови меня.

– Почему же я? – отнекивался Юдель. – Ты первый назови.

Пока они препирались о том, кому быть шульцем, в Садаеве появились немецкие солдаты. Это были квартирьеры. Они наметили дома, где собирались разместить свое подразделение, а вскоре вступили в Садаево основные силы. Высокий офицер с худым, продолговатым лицом и водянистыми глазами, в четырехугольном пенсне на носу стал расспрашивать прохожих, где тут шульц.

– Нет больше шульца, – отвечали прохонше. – Был, а теперь его нет.

– Больжевики, э? – гаркнул на них офицер. Танхум стоял поодаль, не отрывая глаз, смотрел на офицера. Наконец, набравшись смелости, подошел и заговорил с ним по-еврейски, стараясь подбирать более изысканные слова. Но тот вытаращил на него глаза и сердито крикнул:

– Больжевик, а?

– Нет… Что вы?… Совсем нет, – покачал тот головой. – Ферштейн?…

Танхум был уверен, что говорит на чистом немецком языке и офицер его великолепно понял. Но тот выругался и передразнил его. К офицеру подскочил Юдель Пейтрах.

– Что вы, какой он большевик? Они же его разорили, чуть нищим не сделали, – заступился он за Танхума.

– Вас? Вас? Что вы там бормочете? – еще пуще рассвирепел немец, возмущенный тем, что эти люди говорят на языке, похожем на немецкий, а ни слова не разберешь. – Говори ясней, где ваш шульц?

– Я… я шульц, – сказал Танхум, указав рукой на себя.

Но тут подоспел Шепе и выступил в защиту своего попранного достоинства:

– Я… я все годы был шульцем! Большевики меня скинули.

– Больжевистэн, – сердито повторил офицер единственное понятное ему слово и, обернувшись к Танхуму, спросил: – Ты шульц?

– Я, – с достоинством ответил Танхум.

Шепе с возмущением посмотрел на Танхума, хотел хорошенько отчитать наглого выскочку. Но в присутствии немца боялся это сделать.

Немец вытащил из полевой сумки какую-то бумагу и подал Танхуму. Танхум вертел ее туда-сюда, всматривался в незнакомые буквы, не понимая, чего от него хотят.

Офицер взял бумагу назад и скрипучим голосом затрещал, как трещотка. С грехом пополам Танхум понял, что немецкая комендатура требует: в течение двадцати четырех часов должно быть доставлено двести пудов сена, шесть коров и десять свиней.

– Большевики все очистили… все до зернышка забрали… Откуда взять столько? – бормотал перепуганный Танхум.

– Доннерветтер! Ферфлюхтер тойфель! – заорал немец. – В двадцать четыре часа, выполняйт! А то голову с плеч долой.

– Люди в степи, у кого я могу собрать все это за такой короткий срок? – пытался Танхум больше жестами, чем словами, втолковать офицеру. – Они пашут землю, которую у нас забрали.

– Ах, зо, – понял его наконец офицер.

Он повернулся к солдатам и приказал им немедленно вернуть из степи всех пахарей. А кто захватил чужую землю – выпороть.

– Карош будет? – спросил он у Танхума.

– Зеер гут, всыпьте им как следует! – сказал Танхум и одобрительно кивнул головой.

У Танхума развязался язык, и он с раболепной улыбкой на лице начал жаловаться офицеру:

– Хлеб наш вывезли и заставили даром еще пахать землю, которую они у нас отобрали.

– Где этот больжевик? – оборвал его офицер.

Танхум с минуту молчал, взвешивая в уме все последствия своего шага, и вдруг, как будто его чем-то ошпарили, крикнул с ненавистью!

– Давид Кабо!

– Кто еще? – спросил офицер. Танхум запнулся.

– Все бедняки и солдаты, – сказал за него Юдель. – На чужое добро нашлось много охотников.

– Так, так, – кивнув головой, подтвердил Танхум.

– Его отец и родные братья забрали у него землю, – добавил Юдель.

– Доннерветтер! – Офицер, повернувшись к Танхуму, распорядился: – Представить мне списки всех, кто отбирал землю.

– Я хотел… – забормотал Танхум.

– Думмеркопф! Выполняй мой приказ, а то я из тебя сделаю котлету.

Танхум, бледный от страха, хотел еще что-то сказать, но не решился.

А Шепе злорадствовал:

– Ты хотел быть шульцем, так служи… Он тебе так даст, что больше не захочешь…

Из окрестных сел и хуторов ограбленные и избитые до полусмерти люди стали стекаться в степные овраги и балки. Среди тех, кто уцелел от немецких шомполов, пошла молва, что в Дибровском лесу собираются вооруженные люди для борьбы с оккупантами. Вместе с другими в Кабылянской балке скрывался от немцев и Давид Кабо, который бежал в последнюю минуту, когда солдаты полукольцом окружили хату Бера Донды.