Илья Гордон - ТРИ БРАТА

Насмерть перепуганная Двойра выбежала в сени и завизжала. Не разобрав толком, что произошло, завизжали и остальные женщины.

– Он с ума сошел, вяжите его! – раздались отдельные голоса.

А Танхум колотил по столу кулаками, бил посуду, ломал все, что попадалось ему под руку. В окнах зазвенели разбитые стекла.

– Да вяжите же его, он сумасшедший! – кричали гости, но их голоса тонули в треске разбиваемой посуды и в звоне вылетающих из рам оконных стекол.

Обезумевшая от страха Двойра пулей вылетела на улицу и завопила не своим голосом:

– Танхум сошел с ума!

– Что?! – выскочила на ее крик со своего двора Гинда. – Да не спятила ли ты, часом, сама?

Но охваченная паникой Двойра побежала дальше, на ходу крикнув Гинде:

– Подите туда сами и убедитесь. Он свихнулся – чуть было меня не убил!

Гинда, а за ней еще несколько женщин из соседних дворов бегом припустились к дому Танхума. Им вышли навстречу гости, которые начали расходиться со столь неожиданно прерванного пира.

– Что случилось?… Говорят… – спросила жену Юделя Пейтраха закутанная в большой платок женщина.

– А что говорят?… Что за трескотня такая?… – сердито отозвался за жену Юдель.

– Говорят, что Танхум… – вмешалась рябая соседка, сгорая от любопытства.

Юдель промолчал и, уводя свою жену, важно прошествовал дальше.

Из дому вышли остальные гости, и Гинда услышала, как кто-то из них обронил:

– Видно, напился до чертиков, иначе не разбушевался бы так ни с того ни с сего.

– Слышите? Видно, так оно и есть: Танхум хватил лишнего, а Двойра перепугалась, – отозвалась жившая через двор от Танхума худенькая женщина с маленьким, в кулачок, лицом. – Вот вам и вся история.

– Да что вы болтаете. Он действительно спятил, – возразила рябая.

Кумушки все не унимались и, почти не слушая друг друга, трещали каждая свое, высказывая самые невероятные предположения.

Пересуды не затихли и на следующее утро.

– Счастье еще, что Двойра успела удрать, не то он, чего доброго, и впрямь бы ее прихлопнул, – говорила одна.

– Двойре поделом: не распускай язык, где не надо.

– Убивать не убивать, а укоротить ей язычок Танхуму следовало бы!

Танхум знал, что о нем вовсю трезвонят в Садаеве. От стыда он боялся показаться людям на глаза. Он уже каялся, что так безобразно вел себя в присутствии гостей, но что толку было от его раскаяния: сделанного не воротишь.

Нехама с ним не разговаривала и не подпускала его к младенцу, хотя Танхум пытался с ней помириться.

– Мы ведь с тобой муж и жена, – говорил он. – Мало ли что случается в жизни… Я, может быть, был неправ, погорячился малость… Ну так что же…

В нем боролись противоречивые чувства: то ему хотелось помириться с Нехамой, то, когда гнев подавлял в нем добрые чувства, он готов был броситься на нее и бить, бить до полусмерти. Но каждый раз он сдерживался, благоразумие брало верх над слепой яростью.

«Довольно! Хватит! Пора кончать со всем этим!» – говорил он себе.

А потом снова нападал на Нехаму и проклинал ее. И снова умолкал, ругая себя: «Ведь слово дал себе держаться достойно…»

Но как погасить пламя, когда оно сжигает сердце? Как задушить гнев, когда он сжимает тебе горло?

И Танхум отводил душу на безответных животных: то он злобно толкнет коленом корову, если ему покажется, что та стоит неспокойно, когда ее кормят, то поддаст ногой хохлатку; досталось даже его любимому сторожу – вислоухому Рябчику.

Танхуму казалось, что нет на свете существа несчастнее, чем он. Каждая божья тварь имеет свои радости в жизни, имеет место, где находит покой. У пса есть теплая конура, есть хозяин, который любит и кормит его и к которому он может приласкаться. А кто предан ему, Танхуму? К кому рвался он, когда спешил домой, если не к Нехаме? Кто оставался здесь хозяйничать, пока его не было? Нехама, все она, Нехама!

А если она уйдет, с кем он, Танхум, останется?

У последнего нищего есть жена, дети, родня, есть кому пожаловаться, когда у него тяжело на душе, есть кому открыть сердце. А у него, Танхума, нет ни отца, ни братьев, и даже Нехаму, жену свою, чувствует он, тоже теряет!

Всю жизнь боролся он за свою землю, за свое добро. Спасая добро, он пристал к бурлацким кулакам, как разбойник, с обрезом в руках вышел с ними на большую дорогу и попал потом в тюрьму. И вот пришло было спасенье: явились белые, освободили его из заточения, вернули ему его землю, он теперь, слава богу, опять богат. И все-таки бог отвернулся от него! Всю свою жизнь ждал он ребенка, и, когда, наконец, дождался, оказалось, что не он его отец, что отец ребенка – нищий батрак, которого жена пригрела в его, Танхума, доме! И долгожданное счастье обернулось позором…