Кэтрин Джинкс - Инквизитор

— О да, отец мой. — Ему все было нипочем. — Но я только передаю вам, что слышу.

— Тогда прочистите уши! — прикрикнул я, а он засмеялся в напрасной надежде задобрить меня, показав, как он якобы умеет ценить шутки. — Замолчите! Прекратите блеять и выкладывайте, что у вас.

— Отец мой, один мой приятель был в Крийо два дня тому назад — в трактире — и видел там отца, брата и племянника Бернара де Пибро, за соседним столом. Проходя мимо, он услышал, о чем у них разговор. Пьер, отец, говорит: «Что толку? Убьешь одного, а Париж пришлет другого». А племянник отвечает: «Зато мы отомстили за нашего родича». А Пьер ему: «Молчи, дурак, у них повсюду шпионы». И они замолчали.

Сказав это, Гримо и сам замолчал, выжидающе глядя мне в лицо. Он был точно пес, ждущий под столом, что ему бросят кость. Я сложил руки на груди.

— И вы хотите, чтобы вам заплатили за это? — спросил я, а его брови удивленно приподнялись.

— Отец мой, они сказали: «Париж пришлет другого».

— Гримо, что это за «приятель», о котором вы говорили?

— Его зовут Бартелеми.

— И где его можно найти?

— В лечебнице в Сент-Этьене. Он там готовит еду.

Этот ответ был для меня несколько неожиданным, ибо я думал услышать, что этот Бартелеми совершает паломничество или умер от лихорадки. Но потом мне пришло в голову, что он мог согласиться подтвердить слова Гримо в обмен на часть будущей платы, особенно если он не знал о наказаниях, положенных за ложный донос.

С другой стороны, был шанс, пусть и маленький, что история может оказаться правдивой. Гримо хотя и врал изрядно, но не всегда. Поэтому трудно было отвергнуть все его притязания, тем более что Пьер де Пибро занимал одно из первых мест в моем списке подозреваемых.

— Я поговорю с вашим приятелем и с трактирщиком в Крийо, — сказал я. — Если я обнаружу, что в ваших словах содержится хоть крупица правды, вы получите вознаграждение.

— Благодарю вас, отец мой!

— Приходите через две недели.

— Через две недели? — Ужас отразился на лице Гримо. — Но, отец мой… две недели…

— Я занят. Очень занят.

— Но мне сейчас нужна помощь…

— Я занят, Гримо! У меня нет для вас времени! Нет времени! А теперь уходите и возвращайтесь через две недели!

Должен признаться, что я повысил голос, а мои друзья подтвердят вам, что мое хладнокровие не часто мне изменяет. Но меня пугало это непаханое поле работы, что простерлось предо мной. Прежде всего, Жордан и Моран, стражники на подозрении, вместе с их друзьями и знакомыми. Потом я должен был допросить Бернара де Пибро, его троих молодых товарищей, его отца и брата. Раймон Мори, пекарь, был вызван явиться на следующий день, а я еще не сделал никаких приготовлений к этому допросу, равно как и к допросу его тестя. Что же до остальных подозреваемых (вроде Бруны д'Агилар), я совершенно их забросил. Раймон Донат и Дюран Фогассе докучали мне просьбами о работе, и брат Люций сидел без дела. Понс, тюремщик, сообщал, что один житель Сен-Фиакра умер, а другие были больны; он сказал, что при такой скученности нам следует ожидать и других смертей. Когда я смогу заняться заключенными из Сен-Фиакра?

У меня не было ответа. Я не знал. Мне представлялось, что одного из братьев придется назначить викарием, хотя я сам как викарий не имел на это права. Будь на месте епископа Ансельма епископ Жак из Памье, я бы уговорил его учредить епископальную инквизицию, но я потерял надежду получить какую-либо помощь от епископа Ансельма. Отчаяние овладело мной, и не только потому, что работы был непочатый край.

Мое сердце тяжко ныло, оттого что приор Гуг отчитал меня в резких словах за дни, проведенные в Кассера.

Вернувшись из Кассера, я пошел к приору и попросил об аудиенции. Я главным образом желал поделиться с ним тем волшебным и восторженным переживанием, которое постигло меня в горах. Я хотел спросить, как мне в дальнейшем очищать свою душу и каким образом вновь достичь этого возвышенного состояния. Однако я, наверное, неудачно описывал, ибо его озаботила роль Иоанны в том, что он посчитал «сценой соблазнения».

— Вы говорите, что с ее улыбкой ваше сердце исполнилось любовью, — укоризненно произнес он. — Сын мой, я боюсь, что вы поддались на призывы страстей телесных.

— Но я чувствовал абсолютную любовь. Я любил все, что видел.

— Вы возлюбили творение?

— Да. Я возлюбил творение.

— А что говорил блаженный Августин о подобной любви? «Вот Бог и вот то, что сотворил Бог; добр Бог и далеко-далеко превосходит создание свое».