Станислав Пономарев - Стрелы Перуна

Их вели по рыхлому снегу к далекой реке Итиль. Кирша уже как-то свыкся со своим положением: не повезло с побегом в этот раз — Перун поможет уйти в другой. Мальчишка, племянник Оразгула, плакал все время, жался к руссу, и Кирша не раз принимал на себя удары бича, нацеленного на ребенка. Оразгул скрипел зубами, дерзил страже. А однажды ринулся вдруг вперед, сбил с коня воина, вскочил в седло, завопил радостно и ускакал в степь. За ним погнались трое.

— Эх-х, меч бы ему, — пожалел старого наездника Кирша. — Он бы посек их. А так...

Погоня вернулась после полудня. Только двое сидели верхами. Один, мертвый, покоился поперек седла, свесив безвольные руки до стремени. На аркане, далеко позади второго всадника, волочилось по мерзлой земле что-то бесформенное и окровавленное: это все, что осталось от счастливого в битвах славного воина Хазарии Оразгула.

Кирша вперил горящий взор в комонника, к седлу которого был привязан аркан со страшным грузом. Ярость полыхала в груди русса!

«Што тебе за дело до козар? — шептал разум. — Пускай режут друг друга. Руси легше!» А сердце кричало: «Где же правда?!» Всю жизнь пас старик чужой скот, рубился на бранных полях, храня и умножая княжецкое добро. И вот — плата?! При случае зарежу хана! — решил Кирша. — Коня его во благо заколол — и князя Санджара во благо будет. И Руси, и мне, и... душе убиенного богатыря Оразгула. Помоги мне, Перун!..»

Стражник глянул на невольника, вздрогнул под неистовым взором, подъехал, ударил бичом с оттяжкой. Обожгло болью.

— И этого зарежу! — прошептал пленник.

Воин замахнулся еще раз, но резкий окрик купца остановил его:

— Татуш, не смей! Хватит мне потери одного невольника! Ты хочешь разорить меня, безмозглый ишак?!

«Татуш, запомним. — Кирша пристальней вгляделся в обидчика. — Где-нито, а ты попадешься мне, короста лешачья!»

Хазарин погрозил ему бичом, криво усмехнулся и отъехал в сторону...

Кирша почувствовал вдруг, что его оторвали от земли. Он мгновенно очнулся от дремы и понял, что летит куда-то в бездну...

Раздался гортанный хохот. Ухнула, вспенясь, теплая вода. Кирша вскочил на ноги: воды было по пояс, но хлебнул он изрядно и откашливался сейчас, еще не соображая, где находится. Очнулся наконец, поднял голову: волосатый банщик стоит на краю бассейна, уперев руки в бока, и, выпятив толстый живот, хохочет:

— Ах-ха-ха-ха! Ур-рус-богатур-р. Надо же, совсем уснул... Ополоснись и вылезай. На кумыс, пей. Сейчас бороду брить будем...

Пока Кирша плавал в тревожных грезах своих, русский посол Летко Волчий Хвост, его избавитель, был с великим почетом принят арабским купцом Хаджи-Хасаном.

Они вдвоем сидели на роскошном персидском ковре, скрестив по-восточному ноги. Золотая и серебряная посуда ломилась от заморских яств. Кубки тончайшей резьбы благоухали ароматом легких грузинских вин.

Собеседники поглядывали друг на друга испытующе, улыбались ласково и стелили велеречие вокруг здоровья, удач и долгой жизни.

Прислуживал им старый слуга-нубиец, черный, как сажа, отчего седая голова его казалась ослепительно белой. Летко знал, что Темир — так звали слугу — глух и нем. Большие коричневые глаза старика ласкали лицо русса, а иногда источали тревогу — на мгновение всего, не больше. Тогда Летко взглядом успокаивал его: коварство за благодушием и улыбками не могло ускользнуть от взора умного человека. А Летко Волчий Хвост был умен, как торговый бог славян Велес, поэтому Святослав отправил его послом к кагану-беки Асмиду.

Хаджи-Хасан выглядел моложаво, хотя и перевалило ему за пятьдесят. В скромной одежде и белой чалме паломника, с черными, как кожа нубийца, живыми стремительными глазами, он был похож на воина больше, чем самый настоящий ал-арсий: под широким шелковым халатом угадывалось гибкое сильное тело. Он был ласков той лаской, какая присуща леопарду, готовому к смертельному прыжку. Благодушие его настораживало и усыпляло внимание одновременно.

Летко тоже казался беспечно-веселым, но Хаджи-Хасан видел, что русс насторожен и готов к мгновенному противодействию.

«С каганом Святослябом дружить надо, — думал араб. — Земли его беспредельны, товары там дороже золота. Но купцов урусы пускают только в несколько городов. .. А если бы торговать по всей Уруссии, то богатства мои удвоились бы...»

Летко, принимая кубок из рук Хасана — честь для всех великая, — улыбнулся, поблагодарил.

«Нет могутнее сего гостя заморского на всем Востоке, — размышлял русс. — Надобно, сил не жалеючи, сделать его своим сторонником. Ежели мне удастся сие, князь Святослав не оставит меня милостью, а люд русский избавлен будет от многих бед...»