Роберт Юнг - Лучи из пепла.

После ухода отца Кадзуо разрешили в присутствии надзирателя развернуть завернутый в газетную бумагу сверток. Он немного помедлил, ибо это было драгоценное мгновение: отец никогда ничего не дарил ему. Но надзиратель был нетерпелив, он торопил заключенного. Медленно разворачивал Кадзуо последний дар отца. В свертке лежали соломенные сандалии с черно-белыми ремешками.

На лице надзирателя появилось выражение ужаса. Посмотрев на него, Кадзуо осознал то, во что он в первую секунду не хотел поверить: отец подарил ему сандалии, какие надевают мертвецам на церемонии погребения.

«Сандалии смертника! — стучало в мозгу у Кадзуо. — Сандалии смертника. Он сказал мне, что я должен умереть. Вот какой у меня отец. Он всегда любил выражаться намеками и загадками, вместо того чтобы ясно сказать, что он думает и чего хочет. Своему собственному детищу он приказал умереть. Он хочет, чтобы его сын исчез, превратился в ничто, испарился, как капли крови на ноже гильотины. Другой человек поднял бы на ноги весь мир. Он кричал бы: «Спасите моего ребенка!» Но мой отец поступает иначе.

Накануне решающего заседания суда Кадзуо записал в своем дневнике:

«Всю предыдущую ночь я прижимал к сердцу сандалии, которые подарил мне отец… Когда я проснулся, они были мокры от слез. Как давно я не видел во сне мать и сестру! Отец, мысленно я уже ношу их, твои сандалии. Время от времени я полирую их о пол и разглаживаю. Я хочу, чтобы они стали совсем мягкие и были мне по ноге… Под ножом гильотины я буду стоять в этих сандалиях и гордиться ими. Ведь это единственное доказательство любви отца ко мне…»

Изучая в архиве окружной прокуратуры «дело Кадзуо М.» — объемистый том стенограмм допросов, я и мой помощник Каору Огура наткнулись на один факт, о котором Кадзуо М. не упоминал ни в разговорах со мной, ни в своих записях. Однако как раз этот факт решил судьбу обвиняемого.

28 июля 1950 года на допросе у прокурора Такаси Мориваки Кадзуо М. показал следующее:

«2 января с.г. я упал с лестницы и сломал себе обе руки и несколько ребер. Мне показалось, что я повредил себе также череп. С тех пор я стал очень нервным; люди даже утверждали, что я истеричен. Я очень сильно ушибся, на черепе у меня появилась небольшая трещина. Тем не менее я не потерял памяти. После выписки из больницы я с трудом двигал обеими руками, это привело меня в уныние. 14 февраля я выпил крысиный яд. пытаясь покончить жизнь самоубийством. Но в начале марта руки, ребра и голова у меня окончательно зажили. Несмотря на это, со времена попытки самоубийства я потерял всякую охоту работать».

Официальный защитник Дайкити Хонама построил на этом факте свою защиту. Проверить показания Кадзуо о несчастном случае было чрезвычайно легко: юноша упал на глазах у многочисленных свидетелей. Дело в том, что в большинстве японских городов каждое 6 января происходит общегородской смотр пожарников, их «стиля» работы — «дэдзомэ сики». Самые ловкие и храбрые пожарники демонстрируют на смотре смелые акробатические номера. Кульминационным пунктом этого зрелища под открытым небом являются акробатические трюки на бамбуковых лестницах. Балансируя на одном колене или уцепившись ступнями за легкую петлю, пожарные на большой высоте размахивают пестрыми флажками и раскрытыми яркими бумажными зонтиками.

Еще в декабре на одной из первых репетиций Кадзуо упал с большой высоты; правда, он остался невредимым, но с тех пор чувствовал себя неуверенно. А за четыре дня до смотра юноша получил серьезные увечья. Защитник привел высказывания родственников и знакомых подсудимого, которые в один голос утверждали, что после падения Кадзуо «вел себя странно». Кроме того, Дайкити Хонама представил соответствующие медицинские заключения. Особое впечатление произвела экспертиза д-ра Такаси Худзивара из университета в Окаяма; этот психиатр заявил, что в последующие шесть месяцев после несчастного случая и вызванного им сотрясения мозга в психике обвиняемого вполне могли произойти «серьезные изменения».

Ни М., ни его защитник ни разу не упомянули на суде о внутренних причинах, приведших юношу на скамью подсудимых. Душевное потрясение, которое Кадзуо перенес во время «пикадона», и его послевоенные переживания не фигурировали на суде в качестве смягчающих обстоятельств.

Обвиняемый не говорил о прошлом, потому что для него приговор был предопределен — приговор вынес ему отец. Что же касается защитника, то он не хотел пользоваться «психологическими» аргументами, так как знал, что, пойдя по этому пути, не встретит сочувствия у суда. Судьи будут опасаться признать прошлое юноши смягчающим обстоятельством; ведь тем самым они выдадут «охранную грамоту» тысячам людей, переживших атомный взрыв.