Роберт Юнг - Лучи из пепла.

— Вначале я думал, что недолго вынесу это занятие, — рассказывал он. — Когда я проходил по оживленным улицам центральной части города с плакатом на спине, который уже через час становился невыносимо тяжелым, мне казалось, что все люди смотрят только на меня, а не на текст рекламы. Сначала меня заставляли носить короткий желтый плащ и повязку на одном глазу. Словно я пират. Вид у меня был очень смешной, и мне было стыдно. Но в один прекрасный день ко мне подбежала девочка лет одиннадцати. Некоторое время она шла рядом со мной, мурлыча песенку о «сэндвичмене», которую Рё Икэбэ напевает в одном фильме. В песенке есть слова: «Сэндвичмен, сэндвичмен, ты действительно известен всем». Я погладил ее по головке и сказал: «Спасибо тебе! Спасибо!» С тех пор меня не смущало, что на меня все глазели, и я выполнял свою работу даже с охотой. Трачу я на нее всего четыре часа в день — по вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям от шести часов пополудни до десяти вечера. Так что остается достаточно времени на все прочие дела.

Чтобы узнать подробнее о «прочих делах» Кавамото, мне захотелось встретиться с ним еще раз. Почти каждый человек в Хиросиме, которого я расспрашивал о последствиях атомной катастрофы и об истории восстановления города, обязательно упоминал этого простого поденщика. Его знают фактически все жители Хиросимы, и не потому, что четыре раза в неделю он пешком или на старом, покореженном велосипеде проносит по городу плакаты, а потому, что Кавамото дарит людям то, что в наши дни никто не отдает бесплатно, — свое время.

Если какой-нибудь больной и безработный человек, переживший «пикадон», нуждается в помощи, если кому-нибудь нужен совет, а то и мозолистые рабочие руки, если требуется посредник для разрешения спора или человек, который два-три часа мог бы посидеть с детьми, — Итиро Кавамото, тощий, маленький человечек с длинным носом и печальными глазами, оказывается тут как тут.

Он мог бы иметь хоть и скромную, но обеспеченную, спокойную жизнь, работая электромонтером. Быть может, он стал бы уже инженером, однако «бомба» опрокинула все его жизненные планы.

— Какой смысл «делать карьеру» в наше время — время, когда могло произойти это страшное событие? — говорит Итиро Кавамото. — Усилия людей следует наконец направить на то, чтобы помочь окружающим, чтобы служить им, просвещать их и бороться за предотвращение атомного кошмара в будущем, — пусть он никогда не повторится.

Кавамото говорил без всякого пафоса, с застенчивой улыбкой, словно прося прощения за свои громкие слова. Вероятно, он вообще не произнес бы этих слов, если бы я не стал расспрашивать его.

Мой «разговор» с поденщиком альтруистом Итиро Кавамото длится вот уже более двух лет. Мы начали его в ветхом доме под сенью «атомного купола», у входа в который высечена надпись «Atelier pour la paix et lamitie» («Павильон мира и дружбы»), и продолжали потом на бумаге, из недели в неделю обмениваясь письмами, в чем нам помог наш общий друг Каору Огура. Мало-помалу я узнал всю жизнь Кавамото. Только об одном ее периоде он долгое время ничего не хотел рассказывать — о дне 6 августа 1945 года и о времени, непосредственно следовавшем за этим днем.

Когда я спросил Огуру, чем это объясняется, он написал мне: «На ваш вопрос, почему Кавамото говорит, в сущности, лишь о том, что произошло начиная с 1948 года, он (Кавамото) отвечает, что о предыдущем периоде он сможет писать, только когда у него будет много свободного времени и когда он полностью овладеет собой. Ибо это были годы тяжелых страданий, и он не в силах говорить о них вскользь в конце напряженного дня».

Я уже ни на что не надеялся. Моя рукопись была закончена, и издатель объявил о предстоящем выходе книги. Но тут вдруг Кавамото прямо-таки «завалил» меня своими воспоминаниями о первых днях после атомного взрыва. У него появилось много свободного времени после того, как он попал под мотоцикл на одной из главных улиц Хиросимы и ему пришлось долгое время отлеживаться в клинике. Здесь, в больничной палате, он впервые рискнул вспомнить о начале послевоенного времени. Теперь он мог говорить даже о том потрясающем событии, которое, как он уже раньше намекал, перевернуло всю его жизнь.

Это произошло вскоре после «пикадона». Кавамото поступил добровольцем в одну из спасательных команд. Ему было всего шестнадцать лет. Рабочие и служащие электростанции Сака, издалека наблюдавшие за гибелью соседней Хиросимы, уже седьмого августа начали предпринимать регулярные рейды в разрушенный город: они спасали своих родственников и их домашний скарб. Несмотря на ужасы атомного взрыва, членов спасательных экспедиций охватила жажда приключений, своего рода нервный подъем. Это явление было характерным для тех дней. Многие люди, счастливо избежавшие гибели, впали в то время в странный экстаз, в непонятное воодушевление. Нередко ими овладевала почти истерическая веселость. Когда, например, грузовик спасательной команды из Сака, украшенный фирменным флажком, проезжал мимо какого-нибудь медленно тащившегося воинского подразделения и смертельно усталые солдаты испуганно отдавали честь, полагая, что они встретились с начальством, это недоразумение казалось молодым людям на грузовике невыразимо комичным, и они несколько минут хохотали до упаду.