Михаил Ишков - Валтасар

— С какой стати злоумышленники, которых в городе не перечесть, заплатят вам за охрану нашего несравненного царя? — с откровенной издевкой спросил Рахим. — Неужели вы полагаете, что злодеи сохранят вам жизни, если вы прольете хотя бы каплю вавилонской крови. Боги не дадут соврать, вам придется худо.

— Погоди, — остановил его один из стражей. — Мы-то здесь причем. Враги полезут, начнем рубить! И все дела.

— После того, как тебе отрежут голову в Вавилоне, можешь забыть о Галикарнасе, — отмахнулся от него Рахим.

Оба стража, не скрывая удивления, уставились на хозяина.

— Погоди, приятель. Никандр обещал, что нам придется исполнять только ту работу, за которую нам платят. После окончательного расчета спокойно возвращаемся в Пелуссий, в свои казармы.

— Вы, ребята, в своем уме? — спросил Рахим. — Кто же вас выпустит из города, победят злоумышленники или проиграют. Кто позволит вам, отыскавшим все тайные ходы во дворце, жировать в Пелуссии?

— А как же договор?

— Всегда найдется пункт, который вы не выполнили.

Один из стражей — тот, что постарше, — поморгал, потом сурово предупредил.

— Ты специально морочишь нам головы, Рахим. Тебе это даром не пройдет.

— Мне, ребята, за всю жизнь ничего не давалось даром. Я привык за все платить, а вы, гляжу, совсем простые, если верите обещаниям Никандра. Он, может, и уйдет, но вас, клянусь несравненной Иштар, никто за здорово живешь из города не выпустит. А обещания… Что обещания — вода.

На это разговор увял. Греки потеряли охоту подшучивать над хозяином. Они отвели Рахима в его спальню, заперли там, сами отправились на покой.

В ту ночь Подставь спину долго не мог заснуть. На сердце было тревожно. Три дня, а решения нет как нет. Оба его средних сыночка просятся в бой, однако спешить с этим не хотелось — не давала покоя неопределенность, которая заметно туманила обстановку. Мало того, что никто не мог предугадать, как поведут себя греки, но и среди самих заговорщиков не было полного согласия. Если таких ухарей, как сыновья Набузардана Набай и Нинурта, не надо было уговаривать — они сами рвались посчитаться с правителем, то опытные, умелые вояки, без которых вообще нельзя было начинать дело, чесали затылки. Слишком опасным казался план, предложенный Рахимом. Вдруг не удастся вырваться из каменного мешка, в котором их должны были якобы разоружить стражники Закира? Что произойдет, если сирийцы окажут решительное сопротивление? Таких «если» можно было много отыскать. Но главным «если», редко упоминаемым, но очень беспокоившим всю армейскую массу, являлась судьба царя. Поднять руку на сына Навуходоносора большинство полагали недопустимой, наказуемой дерзостью по отношению к тому, кто олицетворял царственность и величие Вавилона. Его всего лишь надо поправить, указать, как должен вести себя правитель, убрать чужаков из дворца, поручить Нериглиссару возглавить поход — тогда в городе и стране вновь воцарится мир, спокойствие и процветание. С другой стороны, в планы сильных и храмовой верхушки никак не входило оставлять Амель-Мардука в живых.

Вот тут, вздыхал Рахим, и вертись. Подставь спину и сам полагал, что с Амелем необходимо покончить раз и навсегда, но как быть с сыновьями? Со своей кровинкой? Ладно, Рибата отставили, но как обезопасить Зерию и Хашдайю? Особенно Хашдайю, который рвался в группу Набая. Старший сын Набузардана во многом напоминал Рахиму своего дядю Шаник-зери. Набай был нагл, бесстыден, спесив. Этот ни перед чем не остановится, и, как ни крути, но Рахим в самой середке мыслей тоже полагал, что проливать кровь сородича небожителей — дурной знак. Наказание последует неотвратимо. Рано или поздно. От него не спрячешься, спасение не отмолишь, не возместишь щедрыми жертвоприношениями.

Однако и обезопасить сыновей, вывести их из игры, он не мог, слишком далеко зашло дело. Долго, во тьме, в бессоннице, он прикидывал и так и этак. Превосходство в силах, неслыханно щедрая награда не могли в полной мере успокоить тех, кто согласился сыграть в поддавки с Закиром. Здесь могла помочь только твердая решимость всех участников довести дело до конца, — та, обычно невысказываемая уверенность, что если придется гибнуть, то все, как один, скопом. Иного не дано. Он обязан предъявить своих сыновей как последний самый убедительный довод. Прикажет защищать их в бою.

Утром он вызвал их обоих, приказал сидеть. Зерия согласился сразу, а вот на Хашдайю пришлось прикрикнуть.