Виктор Поротников - Митридат

— Это мудрое решение, царь, — сказал он.

Махар был приятно удивлен, когда отец объявил ему, что намерен сделать его боспорским царем.

— Из всех моих сыновей ты самый возмужавший, — объяснил свое намерение Митридат, — к тому же ты сам говорил, что больше не хочешь царствовать в Каппадокии. На Боспоре, сын мой, ты можешь править под своим именем. Скажу больше, Махар, с тебя в Боспорском царстве начнется новая династия.

Обрадованный Махар не стал даже затевать неприятный разговор о своей настоящей матери, боясь, что рассердившийся отец сможет изменить свое решение. Боспорское царство, затерянное где-то на дальних берегах Понта Эвксинского, казалось впечатлительному юноше какой-то полумифической страной, где, по преданиям эллинов, побывали аргонавты на пути к колхидскому царю Ээту. Там же спасался Орест, сын Агамемнона, царя златообильных Микен, от мести разгневанных эриний.

«Я возьму себе прозвище Ктист», — самодовольно думал Махар.

На сборы ушло несколько дней.

Митридат дал сыну войско: тысячу лучников, тысячу греческих щитоносцев и пятьсот персидских всадников. Щедрой рукой отсыпал золота из казны.

Знойным летним днем отряд Махара погрузился на корабли и вышел в море.

Еще не остыл пепел на жертвеннике, а караван судов, уносимый попутным ветром в лазоревую даль, вскоре очертаниями уменьшающихся парусов стал похож на стаю белых лебедей.

Толпа на пристани стала редеть; снова наполнился гомоном портовый рынок.

Митридат с трудом оторвал взор от далеких кораблей, его не покидало чувство какой-то утраты. И вместе с тем он был рад, что не сказал Махару правду об его рождении, тяжелую для сына и постыдную для него самого.

Был 96 год до нашей эры.

Митридату в ту пору было тридцать шесть лет.

Женщина лежала одна на широкой постели в окружении кисейных занавесей, которые свешивались сверху, образуя некий воздушный прозрачный домик. Через узкие окна в огромную спальню просачивались робкие лучи утреннего солнца. Над изящной серебряной курильницей на подставке вился ароматный дымок благовоний.

Обычно запах благовоний благотворно действовал на Мониму, пробуждал в ней радостные чувства. Но теперь, когда она — понтийская царица! — проводит ночи без сна в тщетном ожидании супруга, этот аромат мирры раздражал ее. Мониму выводили из себя и эти тончайшие занавески, и витые медные колонны, поддерживающие парчовый верх над ее ложем; все роскошное убранство опочивальни, подобранное ею самой с такой любовью, нынче казалось Мониме ненужной кичливой мишурой. Она — царица, но тем не менее бесконечно несчастна! Какая-нибудь пастушка, проводящая ночи со своим любимым где-нибудь на соломе подле овечьих яслей либо в поле под кустом, гораздо счастливее ее.

Монима только теперь с неумолимой ясностью поняла, что ее воплотившиеся мечты не принесли ей желанного счастья.

Монима родилась и выросла в бедной семье ремесленника, изготовлявшего глиняные светильники. Их семья жила в городе Стратоникея, расположенном в живописнейшем уголке Великой Фригии. Родители Монимы были греками. Однако в Стратоникее жило немало азиатских народностей: фригийцы, карийцы, мисийцы…

Мать Монимы отличалась необычайной красотой, которую, в полной мере унаследовала и ее дочь. Два старших брата Монимы рано покинули отчий дом, нанявшись телохранителями к какому-то римскому вельможе. В ту пору римляне только появились в Азии, но сразу дали почувствовать местному населению свой железный нрав. Налоги, которые при последнем пергамском царе поступали в царскую казну, теперь оседали в сокровищнице римского наместника. Причем количество налогов увеличилось, а способы сбора ужесточились. Неоплатных должников римские откупщики безжалостно продавали в рабство вместе с семьями.

Попал в долговую кабалу и Филопемен, отец Монимы. С той поры как умерла его красавица-жена, умевшая ткать ковры и с выгодой сбывавшая их знакомому торговцу-сирийцу, дела у Филопемена стали совсем плохи. Из Ионии вдруг понаехали в Стратоникею мастера, изготовлявшие красивые медные лампы, поэтому на товар Филопемена совсем упал спрос. От отчаяния Филопемен стал все чаще наведываться в харчевню, которую содержал его давний приятель Менар. Хитрец Менар частенько отпускал Филопемену вино в долг, давал и денег взаймы, и оливкового масла. Он давно положил глаз на подросшую дочь Филопемена и неоднократно давал ему понять это. Однако Филопемен твердо придерживался предсмертного завещания любимой супруги: Монима должна стать женой знатного человека, чтобы и дети ее тоже стали знатными людьми.