Великан обернул к нему своё вдруг страшно налившееся кровью лицо и грянул:
– Да ты с кем говоришь, оббразина? Привык голоштанных немецких-то дуксов обдирать... Закладывать тебе России я не собираюсь...
Достопочтенный господин Иосиф Диамантенпрахт сжался в комочек.
– Маэстэт...
Огромный, весь в мозолях и не очень опрятный кулачище ахнул по еловому, ничем не покрытому, заваленному всякими планами и чертежами столу:
– Вон!..
В дверях мелькнули пятки...
Но всё это было ещё скрыто в сумрачных далях грядущего. А пока Москва, несмотря на все смуты свои, сладко пила и ела, от полден до вечерен отдыхала, а с темнотой опять разбредалась по своим опочивальням тёплым. И по-прежнему тихи были ночи московские, ночи кремлёвские, – только куранты играли нарядно, отмечая тихие часы, да стучали колотушки сторожей, а по стенам зубчатым и по башням, в звёздной высоте, восхваляя великое царство Московское, по-прежнему пели сторожевые стрельцы:
– Славен город Москва а!.. – пел один у башни Тайнинской.
– Славен город Володиме-е-е-е-ер!.. – отзывался другой у Кутафьи.
– Славен город Астраха-а-а-а-ань!..
1928 г., Париж
Моленная – особая комната для молитвы
Убрус – полотнище, нарядное, расшитое.
Чертой называлась укреплённая линия, отделявшая Русь от Степи: на Черте стояли сторожи, чтобы чужие воинские люди на русские деревни безвестно не прошли, и дурна какого не учинили, и уездных людей не повоевали, и не побили, и в полон не угнали... Острожки ставились и засеки, чтобы «от татар войну отнять» и теми новыми городы и крепостьми во всех местах татарская война от приходов укреплена. Симбирская черта строилась шесть лет. Тысячи людей работали на ней. Другая Черта, Закамская, шла по-за Казанью к Уралу.
Нарочитыя – отличные.
Ичетыги – полусапожки без подошв.
Насад – речное судно с набоями, насадами, с поднятыми бортами.
Приказ, ведавший делами царств Казанского и Астраханского.
Буса – большая долблённая лодка, часто с насадами по бортам.
Тулумбас – большой турецкий барабан.
Раскат – колокольня, крепостная стена.
– Вот сейчас у нас на Украине Брюховецкий да Дорошенко баламутят... – сипло кричал посиневший от волнения сечевик. – Один, собачий сын, опять казаков до ляха тянет, а другой под турецкого султана. Оттого и тикал я с Украины. Потому что измена... Я – крещеный... Пусть московские воеводы шкодят нам, так все же москали сами нам братья и по вере, и по крови. Я сперва русский, а потом хохлач, вы сперва русские, а потом москали. Москва дочка Киева... Но султан турецкий басурман был, есть и буде, николи не будет миру промежду нас и ляхов, ну только всех их всё же страшнее для наших телят вот они... – ткнул он, задыхаясь, коротким пальцем к еврею. – Вот пошли мы за волей, но николи не добьёмся мы воли, пока на воле будут они, иуды. Или нам не жить, или им, другого выбору нет...
– Верно!.. Правильно!.. – раздалось со всех сторон. – Вы здесь не знаете их, бисовых детей, – вы на Украину поезжайте!..
Парсуна – портрет.
Брашно – пища, еда.
Рында – телохранитель, оруженосец.
Чепрак – подстилка под седло.
Герберштейн, Зигмунд фон (1486–1566), немецкий дипломат, автор «Записок о московитских делах».
Ясак – подать, платимая инородцами. Здесь – боевой клич, сигнал к атаке.
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу