Альфред Дагген - Деус Вульт!

Рожер вернулся в хижину и за поздним ужином в красках описал Анне и госпоже Алисе свои подвиги. Обеим годами приходилось выслушивать рыцарские рассказы о доблестных поединках, и они выказали к этой истории самый горячий интерес.

Утром состоялся обмен. Блэкбёрд оказался рослым, сильным, но не слишком быстрым. Впрочем, во время атаки это было скорее достоинством и позволяло надеяться, что он не понесется вперед сломя голову. У скакуна были хорошие легкие и крепкие ноги, и костлявым он не выглядел, что говорило о большом запасе сил. Ему было двенадцать лет, он успел принять участие в двух-трех походах и показал себя молодцом. Но главное заключалось в том, что обучил его сам герцог. Недостаток боевых скакунов у пилигримов, конечно, сильно повышал его цену, но и в Нормандии он стоил бы немалых денег.

Рожер понял, что новое приобретение значительно повысит его престиж. На Западе искусство оружейников не стояло на месте, а потому пропасть между сеньорами, которые могли покупать самое дорогое снаряжение, и теми, кто воевал в отцовских доспехах времен битвы при Гастингсе, постоянно расширялась. До сих пор он считался младшим рыцарем, но теперь обладание боевым скакуном ставило его на одну доску с графами и герцогами, несмотря на отсутствие латных штанов.

Шел декабрь, а осаде по-прежнему не было конца. Рожер был рад, что у него осталась только одна лошадь, потому что наступила бескормица. Травы на зимних пастбищах едва хватало Блэкбёрду, чтобы не умереть с голоду, а освободившиеся от угнетателей крестьяне не торопились снабжать паломников кормовым зерном. Какая-то болезнь поразила вьючный скот, и вскоре от нее погибли оба мула, на которых ездили Анна и ее компаньонка. Слуга весь день рыскал по долине Оронта, собирая для коня тростник и выжженную солнцем траву, а Рожеру пришлось за золото купить овес у сирийских купцов. Лошадей нужно было во что бы то ни стало сохранить до весны: без них войско пилигримов превратилось бы в толпу пехотинцев.

С едой тоже было плохо. Турецкие правители столь основательно отучили сирийцев запасать зерно, что и крестьянам, и их освободителям приходилось рассчитывать только на урожай этой осени.

Конечно, по законам военного времени зерно можно было просто реквизировать, но в этой незнакомой гористой стране, где говорили на непонятном языке, отыскивать тайники, устроенные обитателями деревушек, было очень нелегко. Поскольку Рожер считался хорошо вооруженным рыцарем, его освободили от неприятных обязанностей фуражира. Хотя суссекская сентиментальность давно его оставила, но при виде разрушенного крестьянского дома он мрачнел. Из-за таких порядков только увеличивалось число турецких шпионов и голодающих, которые убегали из лагеря, переправлялись через реку и просили милостыню у случайных прохожих. Граф Блуазский как-то ухитрялся ежедневно выдавать каждому по горсти зерна, но цены на мясо и прочее продовольствие достигли в лагере фантастических размеров. Однако у иных паломников еще осталось золото, полученное от щедрот византийского императора.

В середине месяца совет вождей призвал всех обозников, женщин, чиновников — в общем, все лишние рты — покинуть лагерь и отправиться на зимовку в греческие города или ближайший порт Святого Симеона. У Рожера это распоряжение вызвало смешанные чувства. Он не разлучался с женой со дня свадьбы и при мысли о расставании покрывался холодным потом. Но она все худела и худела, а от промозглой сырости, царившей в хижине, ее мучил кашель. К счастью, она так и не зачала ребенка. Рожер отослал жену в порт. Ее сопровождали госпожа Алиса и два заболевших арбалетчика. Чтобы дотянуть до весны, у них было десять золотых. Себе же Рожер оставил лишь горсть мелких медных монет, которые какой-то ловкий грек сумел покрыть серебряной амальгамой. Однако местные купцы хорошо знали константинопольские подделки, на удочку не попадались и принимали их по цене меди. Ехать было не на чем, и Анне пришлось идти пешком. Рожер ощутил угрызения совести, глядя вслед двум благородным дамам, бредущим по каменистой равнине с узелками в руках. Впрочем, за последний год все паломники изрядно опустились, и даже герцог Нормандский частенько ложился спать голодным…

Они встретились с кузеном Робертом на берегу реки и принялись обсуждать положение.

— Не вижу никакого смысла сидеть здесь, — заявил Рожер. — Зачем понадобилось начинать осаду на пороге зимы? Это мой первый поход, но я всегда думал, что войска отправляются на зимние квартиры самое позднее в ноябре. Война связала нас с турками одной веревочкой: мы не можем победить их, а они не могут прогнать нас.