Вриндаванлал Варма - Мриганаяни

— Опять вы смеётесь надо мной!

— А ты запрети — и я не буду смеяться, я ведь послушный.

— Насколько вы послушны, мы увидим, когда пойдём в мои покои! Кстати, вы не боитесь? Сегодня ведь рангпанчми!

— А чего мне бояться! Ещё неизвестно, кто кого разукрасит!

— Конечно, я вас!

— Я не стану огорчаться: твоя победа — это и моя победа.

— Так, так! Выходит, в любом случае победителем останетесь вы!

Они засмеялись. И казалось, их смеху вторили стены, шпили и купола Ман-Мандира.

Снизу донеслись голоса.

— Мне пора, — сказал Ман Сингх.

Они расстались.

После богослужения в храме Вишну все отправились в приёмный зал, где должен был выступать Байджу.

Наверху, за ажурной перегородкой из камня, сидели женщины: восемь рани отдельно, Мриганаяни рядом с Лакхи. Чуть поодаль от них разместились знатные горожанки.

Наяк Байджу пел хори:

В пении Байджу чудеснейшим образом сочетались нежность голоса и мастерство исполнения.

Виджая Джангам, аккомпанировавший ему на танпуре, не выдержал.

— Разве может инструмент состязаться с голосом! — восторженно воскликнул он.

Рани не уснули, потому что был день, но пение их совершенно не интересовало, и они без умолку болтали.

Старшая ради приказала служанке отнести Мриганаяни и Лакхи два пакетика бетеля на золотом подносе.

Когда служанка подошла к ним, одна из женщин переглянулась со своей соседкой, опустила глаза и затем посмотрела на Мриганаяни. В её взгляде Мриганаяни почудилось предостережение. Но она всё же взяла пакетик и завязала его в край сари.

Лакхи, оторвав взор от Байджу, тоже взяла бетель и кивнула старшей рани в знак благодарности. Однако когда она хотела положить его в рот, Мриганаяни схватила её за руку.

— Спрячь, — шепнула она.

Лакхи вопросительно посмотрела на подругу. Взгляд Мриганаяни, казалось, говорил: «Не ешь, здесь что-то неладно». А вслух она сказала:

— Это — большая честь для нас! Не каждому старшая рани посылает бетель…

Служанка, поклонившись, ушла.

Подругам было уже не до Байджу. Хотя Мриганаяни сидела как ни в чём не бывало и лицо её, как прежде, было спокойно, она с нетерпением ждала момента, когда можно будет поговорить с горожанками. Лакхи хотела спросить у Мриганаяни, что случилось, но та взглядом приказала ей молчать.

Когда зал огласился восторженными возгласами, Мриганаяни незаметно взглянула на Суманмохини. Старшая рани нервничала я хмурилась.

Улучив момент, Мриганаяни спросила шёпотом одну из горожанок:

— В чём дело? Что означал твой взгляд? Ты предостерегала меня!

— Предостерегала?! Что вы, махарани-джи!

— В твоих глазах я прочла просьбу не есть бетель. Скажи, почему? Не бойся, я не выдам тебя.

— Могу ли я говорить, когда речь идёт о таких больших людях?

— Не бойся. Говори! Прошу тебя! Никто не узнает.

— Мне кажется, бетель отравлен.

— Почему ты так решила?

— Старшая махарани ненавидит вас.

— Это верно. Но почему всё же у тебя возникло подозрение?

— Все вокруг знают, что ни вы не ходите к ней во дворец, ни она к вам…

— И это всё? Или ещё есть что-то?

— Неужели вы ничего не знаете?

— О чём ты говоришь?

— Однажды старшая рани подмешала вам в еду яд. Но вы отказались от угощения. Тогда вашу еду выбросили на улицу. Бедные собаки съели её и после страшных мучений сдохли.

— Когда это было?

— Точно не припомню: с тех пор прошло много времени.

— Может быть, после свадьбы Лакхарани и Атал Сингха, когда старшая рани устроила угощение?

— Да, да, именно тогда! Теперь я вспомнила! Только, умоляю вас, махарани-джи, не выдавайте меня. Не то не миновать мне и моим родным страшной беды.

— Я же обещала молчать. Но от кого ты узнала об этом?

— В нашем квартале только и было разговоров. Неужели вы ничего не знали?

После хори Виджая попросил Байджу исполнить тарану [219] Тарана — особый стиль пения .

Байджу отказался:

— Что в ней хорошего?

— Тарана столь же проникновенна, как и ваша новая песня, — возразил Виджая. — Ведь она была создана наяком Гопалом и Амиром Хусроу [220] Амир Хусроу (ум. в 1328 г.) — выдающийся поэт, музыкант .

Наяк Гопал был для Байджу единственным авторитетом. Он жил двести лет назад, и его имя вызывало у Байджу священный трепет.

Байджу помолчал, потом сказал: