Иван Вазов - Под игом

На этом действие закончилось, и снова раздались звуки австрийского гимна. Зал зашумел; зрители смеялись и критиковали постановку. Старухи были недовольны Геновевой, которая играла недостаточно трогательно. Фратю же сыграл неблагодарную роль Голоса неплохо и заслуженно внушил ненависть иным старушкам. Одна из них, подойдя к его матери, сказала:

— Эх, Тана, нехорошо поступает ваш Фратю; что ему сделала эта молодка?

Сидя за первой партой, Дамянчо Григоров подробно разъяснял бею события первого действия. Увлекшись собственным красноречием, он кстати рассказал случай с каким-то французским консулом, который бросил свою жену в результате подобной интриги. Бей, выслушав Григорова очень внимательно, решил, что граф и есть французский консул; и в этом заблуждении пребывал до конца спектакля.

— Этот консул большой дурак, — проговорил он строго. — Как мог он приказать убить жену, не разузнав все как следует? Я даже пьяного с улицы и то не посажу под замок, пока не заставлю его дыхнуть на Миала, полицейского.

— Бей-эфенди, — объяснил Дамянчо, — так написано, чтобы поинтереснее было.

— Писака глуп, а консул еще глупее.

Сидевший с ними по соседству Стефчов тоже критиковал графа.

— Огнянов и в глаза не видел театра, — проговорил он высокомерным и авторитетным тоном.

— Ну что ты! Он хорошо играет, — возразил ему Хаджи Смион.

— Хорошо играет? Как обезьяна! Не уважает публику.

— Да, и я заметил, что не уважает, — согласился Хаджи Смион. — Ты видел, как он расселся на кушетке, взятой у Бенчоолу? Можно подумать, что он брат князя Кузы.

— Надо его освистать, — проговорил Стефчов сердито.

— Надо, надо, — поддержал его Хаджи Смион.

— Кто это собирается свистеть? — крикнул человек, сидевший за той же партой.

Стефчов и Хаджи Смион обернулись. Они увидели Каблешкова. [57] Каблешков Тодор (1853–1876) — один из видных руководителей Апрельского восстания. Возглавив революционную работу, он 20 апреля поднял восстание, захватив в Копривштице со своим отрядом конак и уничтожив турецкий полицейский пикет. Он же направил в город Панагюриште знаменитое «кровавое письмо», написанное кровью убитых турок, с призывом к скорейшему выступлению. После подавления восстания скрывался в горах, был схвачен турками и покончил жизнь самоубийством.

В то время Каблешков еще не был апостолом. В Бяла-Черкве он оказался случайно — приехал погостить к родственнику. Смущенный огневым взглядом будущего апостола, Хаджи Смион слегка отодвинулся, чтобы тот смог увидеть зрителя, который собирался свистеть, то есть Стефчова.

— Я! — откровенно ответил Кириак.

— Вы вольны поступать, как вам заблагорассудится, милостивый государь, но если хотите свистеть, выходите на улицу.

— У вас не спрошусь!

— Спектакль дается с благотворительной целью, играют любители. Если вы можете сыграть лучше, идите на сцену! — горячо проговорил Каблешков.

— Я заплатил за билет и прошу без нотаций, — отпарировал Стефчов.

Каблешков вспыхнул. Не миновать бы ссоры, если бы Мичо Бейзаде не поспешил ее предотвратить.

— Кириак, ты разумный человек… Тодорчо, успокойся…

В эту минуту оркестр доиграл австрийский гимн. Занавес поднялся.

Теперь сцена представляла собой темницу, освещенную только лампадой. Геновева держала на руках младенца, родившегося в заключении, и плакала, жалобно причитая. Играла она более естественно, чем раньше. Полуночный час, мрачная темница, вздохи несчастной беспомощной матери — все это разжалобило зрителей. На глазах у многих женщин выступили слезы. Как и смех, слезы заразительны. Число плачущих быстро умножалось, а когда графиня писала письмо графу, прослезился даже кое-кто из мужчин. Каблешков и тот умилился и после одного патетического эпизода захлопал. Но его аплодисменты прозвучали в полной тишине и замерли без поддержки. Многие сердито смотрели на несдержанного зрителя, который поднял шум в самом интересном месте. Иван Селямсыз, то и дело шмыгавший носом, сдерживая слезы, бросил на него свирепый взгляд. Геновеву увезли в лес, чтобы там казнить. Занавес опустился. Каблешков опять захлопал, но и на этот раз у него не нашлось подражателей. В Бяла-Черкве рукоплескания еще не были в обычае…

— Что за мерзкие люди жили в этой стране! — тихо сказал бей Дамянчо Григорову. — Где все это происходило?

— В Неметчине.

— В Неметчине? Этих гяуров я еще не видывал.

— Ну что вы, бей-эфенди! Да у нас в городе живет один немец.