Карин Эссекс - Клеопатра

— Вот как?

Римлянин отвечал медленно, как будто сами слова были ему отвратительны, независимо от их значения.

Клеопатра держалась за руку отца. Она ожидала какой-нибудь подсказки от царя, какого-нибудь намека, но так и не дождалась. Царь направился к римлянину. Царевна пошла вместе с ним, и они уселись напротив Катона. Царские родичи остались ожидать у входа.

— Я размышлял о твоем положении, царь. — Катон снова заговорил первым. Он совершенно не придавал значения общепринятым правилам поведения в присутствии царственных особ. — Должен дать тебе совет: тебе не стоит ехать в Рим. Ты должен вернуться в Египет и примириться со своим народом.

Авлет заговорил с римлянином таким мягким и приятным голосом, будто обращался к одному из своих домашних любимцев:

— Марк Катон, я ничего так не желаю, как примирения со своим народом — как ты это назвал. Однако без поддержки Рима я окажусь в весьма невыгодном положении. Народ Египта — и греки, и египтяне, и евреи — относится ко мне враждебно из-за того, что я уступал требованиям Цезаря и Помпея. Мои подданные взроптали против высоких податей, которые им приходится платить, чтобы воздать Риму то, что Рим требует. Вот что стало причиной мятежа. Если бы Цезарь и Помпей не требовали от меня денег, мой народ был бы всем доволен.

— Тем не менее мое мнение остается прежним…

Римлянин схватился за живот, согнулся пополам и закричал от боли. Царь непроизвольно вскочил, готовый броситься ему на помощь. Катон, прижав одну руку к животу, поднял другую, чтобы остановить Авлета. Царь сел.

Римлянин выпрямился и поднял глаза к небесам, словно спрашивая у богов, за, что они послали ему столь тяжкий недуг.

— Видишь, в каком я плачевном состоянии?

— Я не стану надолго задерживать тебя, мой римский друг, — молвил царь. — Я желаю лишь узнать твое веское мнение о том приеме, который ожидает меня в Риме. Не мог бы ты поведать мне о настроениях в Сенате?

— Мой дражайший царь, от Сената не больше толку, чем от мужского стручка немощного старца.

Авлет не выдержал и расхохотался, невзирая на серьезность ситуации.

— Если от Сената нет никакого прока, то, молю тебя, скажи, кто же правит Римом?

— Рим — монархия, почти такая же, как у вас в Египте. Помпей — царь, Цезарь — царица.

Именно эти слова Клеопатра как-то раз слышала на рыночной площади. Ей хотелось спросить, хотя спрашивать было неловко: значит ли это, что Цезарь делит ложе не только с женой Помпея, но и с самим великим полководцем? Царевна решила, что надо будет осторожно выведать, как в Риме обстоят дела с этим деликатным вопросом.

Авлет старался вызнать у Катона побольше. С кем стоит повидаться в Риме? Кто мог бы посодействовать в его деле? Но, похоже, Катон утомился от разговора — то ли из-за болезни, то ли потому, что хотел выпить.

— Римский закон запрещает гражданину продавать себя в рабство, чтобы расплатиться с долгами. Но для чужеземца это позволительно, — сказал римлянин.

Родственники царя выхватили мечи. Услышав это отвратительное оскорбление, Авлет поднялся с места. Царевна тоже встала. Она надеялась, что царские родичи отомстят дерзкому римлянину, который разговаривал с ее отцом, словно со слугой-простолюдином. Клеопатра с удовольствием посмотрела бы, как они искрошат оскорбителя мечами, даже если это дорого обойдется ее отцу.

Неумолимое лицо Катона дрогнуло. Когда он снова заговорил, его голос звучал спокойно и миролюбиво:

— Я подумал, что шутка украсит нашу беседу. Поверь, я лишь пытаюсь избавить тебя от унижения, которое тебя ждет, если ты отправишься в Рим.

Царь подал знак своим людям. Они неохотно убрали мечи в ножны, но не успокоились.

— Послушай меня, царь, — продолжал Катон. — Я известен своей прямотой. И ты ни от кого не получишь более разумного совета, чем этот: возвращайся домой и собирай деньги, чтобы уплатить свой долг. Не появляйся в Риме как проситель — в эту игру можно играть до бесконечности. Ты можешь превратить весь Египет в жидкое серебро и перелить его в кошельки сенаторов, но и это не утолит жадности Сената, или Помпея, или Цезаря. Кровопийцы, которые правят Римом, высосут тебя досуха.

Царевну поразила откровенность римлянина. Он говорил, не страшась, хотя и знал, что Авлет может пересказать его слова Помпею, или другим сенаторам, или даже самому Цезарю, если выпадет такая возможность. Но старого ворчуна, казалось, совершенно не волновало, что об этих его речах могут узнать римские правители.