Гор Видал - Император Юлиан

Тем не менее Юлиан упрямо твердил: какими бы пугающими ни представлялись нам некоторые обряды, это не имеет значения. Каждый из них - попытка умилостивить богов, некогда предпринятая нашими предками, и все древние обряды, без исключения, имеют свою логику и силу воздействия. Беда Юлиана, по-моему, заключается только в одном: он слишком спешил и хотел восстановить все сразу. В считаные месяцы нам надлежало вернуться в эпоху Августа. Будь у Юлиана в распоряжении хотя бы несколько лет, он, я уверен, сумел бы возродить старую веру, ибо народ по ней неосознанно тоскует. Того, что предлагают христиане, ему недостаточно, хотя сторонники этой веры со смелостью, достойной лучшего применения, заимствуют самые священные наши обряды и праздники и используют их в своих целях. Это явный признак того, что их религия ложная, придуманная людьми на время, в то время как истинная религия возникает сама собою и навечно.

С самого начала христиане старались примирить человека с мыслью о неизбежности смерти, но им так и не удалось пробудить дремлющее в каждом из нас желание приобщиться к Единому. Зато этой цели с успехом достигают наши таинства, поэтому-то христиане и взирают на них с такой завистью и неизменной злобой. Я охотно готов признать, что христиане предлагают нам один из путей познания бога, но, вопреки их утверждениям, этот путь далеко не единственный. Будь это правдой, зачем бы им постоянно заимствовать наши обряды? Но больше всего меня тревожит совершенное отсутствие у них интереса к земной жизни и чрезмерное внимание к загробной. Само собой разумеется, вечность - это нечто значительно большее, нежели краткий срок человеческого существования, но постоянное сосредоточение всех помыслов только на вечном сковывает душу человека и отравляет его повседневную жизнь, поскольку его взор должен быть постоянно прикован к той темной двери, через которую ему суждено пройти в назначенный час, и не замечать прекрасного мира вокруг. Интерес к смерти у христиан не меньше, чем у древних египтян, и среди них - не исключая моего любимого ученика и друга Василия - я еще не встречал никого, кому бы его вера доставила то блаженное чувство единения с творцом и восторга перед его творениями, которое испытывает тот, кто провел чудесные дни и ночи в Элевсине. Именно это и беспокоит меня в христианстве больше всего - эмоциональная скудость и черствость этого учения, а также отказ от земной жизни ради загробной, существование которой, мягко говоря, вызывает большие сомнения. Наконец, решительного осуждения заслуживает их самонадеянность и высокомерие, зачастую, как мне представляется, граничащие с безумием. Нам твердят, что есть только один путь, одно откровение - их собственное. А между тем в их высокопарных тирадах и предостережениях нет и следа скромности и мудрости, присущей великому Платону, или первозданного единства плоти и духа, воспетого Гомером. С самого начала христиане только и делают, что жалуются и проклинают - это они унаследовали от иудеев, чья дисциплинированность и строгие обычаи достойны всяческой похвалы, между тем как ожесточенность и сварливость приносят им немало вреда.

Не думаю, чтобы из христианства когда-нибудь получилось что-нибудь достойное, сколько бы ни заимствовали они наши древние обряды и ни использовали в своих целях то, что составляет достояние эллинов, - логику и остроту ума. Тем не менее я уже не сомневаюсь, что христиане одержат верх. Юлиан был нашей последней надеждой, но его не стало слишком рано. В жизнь нашего древнего мира вошло нечто большое и ужасное, и мне, как истому стоику, остается лишь повторять слова Софокла: "С тех пор как создан мир, ничто в него не входит без проклятий".

Знаменательно также, что этот культ смерти укореняется именно в тот момент, когда на наших границах собираются полчища варваров. Значит, если наш мир погибнет - а я уверен, этого не миновать, - наследники тех, кто создал эту прекрасную цивилизацию и ее великую культуру, лишатся всего этого и будут к тому же поклоняться мертвецу и презирать земную жизнь ради той безвестности, что ждет нас за гробом… Однако я впал в самый страшный свой грех - многословие! Я произнес целую речь на отвлеченную тему, забью, что главная моя задача - рассказать о жизни Юлиана в Антиохии.

Людей возмущали и смешили не только беспрерывные жертвоприношения Юлиана, казавшиеся им пустой тратой средств, но и воины-галлы, не пропускавшие ни одного подобного обряда, однако отнюдь не из благочестия, а ради пира из дымящегося мяса жертвенных животных, ожидавшего их в конце ритуала. Стоило Юлиану выйти за порог храма, как они тут же нажирались и напивались до бесчувствия; всякий раз, когда по улице несли полумертвого от вина легионера, горожане иронизировали: "Опять император молился". Это сильно подрывало авторитет эллинской религии в глазах антиохийцев, которые настолько закоснели в пороках, что пьют не пьянея и больше всего презирают тех, кто этого не умеет.