Валентин Рыбин - Знойная параллель

— Почему не подали карету?

— Кто это? Ненормальный какой-то...

— Вы правы, женщина. Я давно себя в этом подозреваю. Где там ваш муж Чары?

— Боже, какой знакомый голос... Марат, это ты?

— Я, конечно. Кто же еще вас может разбудить в такую рань!

— Сейчас, Марат! — обрадовано кричит Оля. Чувствую, там у них небольшой переполох. Вот и Чары:

— Здравствуй, Марат. Ты откуда звонишь?

— Из гостиницы.

— Сейчас подъеду!

Бросил трубку. Минут через двадцать входит в фойе.

— Здорово еще раз! С приездом! Бери вещи!

— У меня нет вещей...

Если скажешь, устроился в гостинице, тут же вышвырнет. А мне здесь так понравилось.

— Вот так и приехал, без чемодана? — спрашивает он еще раз, усаживая меня в вездеход,. — Неужели даже саквояж не взял?

Упорно молчу. Дома на пороге встречают Оля и Бибиджемал с внучкой. Встреча самая сердечная. Входим в комнату. Тут еще не погашена люстра. Оля в летнем безрукавном платьице, в черных кудряшках. Глаза искрятся.

— Оля, ты совсем не изменилась, — говорю ей. — И вы, Бибиджемал. Даже еще моложе стали.

— Марат, ты сладкие слова с утра принес, — говорит мать Чары, — значит, весь день хороший будет.

— Да уж дифирамбы напевать он умеет! — добавляет Оля и начинает рассматривать меня.— А вот ты изменился. Солиднее стал. И, без всяких шуток, еще симпатичнее.

— Вот кто умеет льстить! — восклицаю я. — А сама меня в дифирамбах уличает. Знаешь, Олечка, — говорю я чуть тише, — если б я был симпатичным, твоя подружка никогда бы не сбежала от меня со стариком Лалом.

Оля сразу стала серьезнее. Принялась подавать на стол. Сели мы за утренний чай. Заговорили, кто о чем, а в общем-то о том, как я живу в Ашхабаде. Оля после чая удалилась в смежную комнату, и вскоре вышла с фотокарточкой:

— Узнаешь?

На фотографии Тоня. У меня сердце зашлось при виде ее. Действительно, какая она красивая! В памяти у меня за шесть лет с того дня, как мы с ней расстались, красота ее поблекла. Но вот опять увидел я ее нежное личико, таинственно зовущий взгляд, и опять она заполнила мое существо. Я, видимо, долго не свожу с нее глаз, и Оля подсказывает:

— Кушай, потом насмотришься. Это же твое фото... Тебе она прислала.

— Мне?

Переворачиваю фотографию. На обратной стороне надпись: «Милый Марат, не забывай нашу аллею. Тоня».

И опять меня словно током прошило. Грустно стало. Оля поняла мое состояние:

— Сейчас я тебе дам ее письмо. Прочитай, поймешь многое. Правда, она просила не разглашать его, но тебе надо об этом знать... Надо.

Оля вновь уходит в другую комнату и через некоторое время возвращается с письмом.

— Читай, Марат... Только не спеши. Прочти внимательно. Мне кажется, это очень важно.

— Можно, я выйду на веранду? — спрашиваю я.

— Конечно.

Я выхожу, сажусь за дачный столик и разворачиваю Тонино письмо:

«Милая моя Олечка, наконец, получила от тебя письмо! Я так обрадовалась, что даже расплакалась. Как хорошо-то! Без тебя я не мыслю своего существования. Ты единственная, с кем я могу беседовать, о чем думаю и что хочу. Радость моя, я рада за тебя, хотя и завидую. Ты нашла свое счастье. Сейчас пишу и вижу тебя и Чары. Только не могу представить, как он выглядит в гражданской одежде. Рада, что все у вас хорошо, и скоро будет малыш. А у меня... Даже не знаю, с чего начать...

Неуютно мне, Оленька, и тоскливо. Конечно же, все время думаю о Марате. Но что поделаешь? Бывает, обстоятельства становятся сильнее грез и желаний, властно навязывают свою волю и противостоять им нет сил и возможностей.

Оленька, я тебе опишу эти обстоятельства, только ты особенно не распространяйся. Боязно все же, хотя и намечаются какие-то перемены...

Заканчиваю последний курс учебы, значусь женой ученого и пользуюсь уважением, но по-прежнему тень прошлого давит на сознание. Все время кажется: вот сейчас подойдет кто-то незнакомый и скажет: «Товарищ Глинкина, вы же высланы из Москвы? Каким образом вы снова здесь?» И Лал тоже все время предупреждает, чтобы была осторожнее, иначе могу подвести его. Он при всяком случае напоминает: я и моя мама обязаны ему жизнью. Если б не он, мы бы зачахли на далекой окраине, в Куткудукском поселке... Только я и теперь не знаю, в чем моя вина? Да и мама, непонятно, за что терпит унижение. Олечка, я тебе, кажется, рассказывала о моем отце? О том, что бросил нас? Но, оказалось, это не так. Там еще, в Куткудуке, когда зашел разговор о моем замужестве, мама открыла тайну. Отец мой - бывший сотрудник Наркомзема. Фамилия Всеволжский. И я тоже была записана на его фамилию. Это уже потом меня сделали Глинкиной, по фамилии мамы. Какой-то добрый таджик, когда мама пошла записывать в школу, посоветовал: «не называйте девочку по фамилии отца». Вот и стала я Глинкиной. А какова вина отца перед государством и народом — не знает даже мама... В общем, тень прошлого все время надо мной. Лал обещает: все будет хорошо, если мы будем вести себя тихо... Тяжко, миленькая. Знала бы ты, сколько я передумала...