Валентин Рыбин - Море согласия

— Много он захотел, этот Мухаммед, — небрежно проговорил генерал. — Если вас подчинит, то и нам крепостцу на том берегу не даст построить. Так ведь, Кият-бек?

— Истинно так...

— Стало быть, нельзя ему поддаваться!

— Голодом хочет взять, — сказал Кият. — Цену на хлеб в три раза повысил для туркменских купцов.

— Хлебом я помогу, — тотчас отозвался генерал.— В самое ближайшее время пришлю судно с хлебом, продадим вам хлеб по самым умеренным ценам... А там увидим. У нас говорят: поживем — увидим.

— Спасибо, ваше превосходительство, — признательно сказал Кият.

Ермолов вышел из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Кият тоже встал. Генерал, указав кивком на Верховского и Муравьева, сказал:

— Вот с ними, Кият-ага, общайся пока... У меня много дел. Как освобожусь — позову еще. Вечерком заходите все ко мне... на чай...

Вместе вышли во двор из казенного полкового помещения. Верховский повел Кията за ворота, в дом армянина Муратова, где разместились послы. Муравьева немного задержал командующий.

— Прости, Николай, — сказал он, — для личных дел вовсе времени нет, поговорить даже толком некогда. О походе твоем непременно все выслушаю... А пока говори, если ко мне что-нибудь у тебя есть...

— Да ничего такого нет, Алексей Петрович... Жалко вот — Пономарева обидели, не позвали к себе. Старик обижен...

— Ослушнику поделом,— твердо сказал генерал. — Он не выполнил моего приказа... Отказался.

— Я знаю об этом, Алексей Петрович, — отозвался Муравьев. — И думаю, кто же тот другой, что согласился на такое.

Ермолов грозно сверху вниз взглянул на Муравьева. Капитан ждал — сейчас генерал выругается. Ермолов набрал в грудь воздуха, выговорил сдавленно:

— Я не о согласии говорю, а о приказе...

Некоторое время шли молча. Обоим этот разговор был до крайности неприятен. У ворот, где топтались казаки — охрана генерала — Алексей Петрович остановился, сказал:

— А вообще-то, капитан, чую — зарядили тебя демократией эти голубчики — Воейков и Боборыкин. Барышни... Небось напели тебе, что и пленных вешаю, и аулы жгу под корень. Брось, капитан! Война — есть война. Она не для слабонервных. А кавказская — из всех войн — война. Здесь не только взрослый, но и ребенок чуть чего, за кинжал хватается.

— Все равно, Алексей Петрович, — хмуро выговорил Муравьев. — Все равно, милостью можно больше сделать...

— Ну и упрям же ты, голубчик, — со злостью засмеялся Ермолов. — Придется тебя бросить в горы, там ты узнаешь— что есть милость. — И генерал крупным шагом подошел к жеребцу и вскочил в седло...

Генеральская кавалькада выехала из крепости. Муравьев, пройдя квартал, постучался в двери дома армянина Муратова...

Вечером стало известно: командующий с отрядом казаков спешно выехал. Пришло известие от Мадатова, что Суркай-хан Казикумухский с десятитысячным войском спустился в долины Дагестана, разорил несколько казачьих постов. Ермолов, ни с кем не простившись, подался в лагерь к Мадатову.

Комендант крепости передал Муравьеву записку. Ермолов сообщал, что вряд ли в скором времени развяжется с делами, и велел со всеми послами ехать в Тифлис...

Через три дня две крытых кибитки под усиленной охраной двинулись на юг.

Погода была скверная. Шел мокрый снег. С Каспия дул холодный ветер. Колымаги продвигались очень медленно.

Муравьев нервничал и все время твердил, что на первом же посту надо сменить лошадей. Кият с сыном сидели в повозке напротив Муравьева. Тяготы пути они переносили довольно равнодушно. И когда Николай Николаевич начинал сердиться то на лошадей, то на мерзкую погоду, Кият недоуменно спрашивал:

— Неужто, когда в Хиву на верблюде ехал — легче было?

— Ну, не легче... Но, черт возьми, тут же не пустыня! — отвечал Муравьев. — Тут земля обжитая...

На первом же посту Николай Николаевич сменил лошадей, но повозки от этого не пошли быстрее. Наоборот, показалось, что подсунули ему каких-то кляч. И чем больше досадовал Муравьев, тем веселее держался Кият. Капитан понял, что малодушничает, капризничает, как мальчишка, устыдился самого себя. Кият, видя, что благодетель-капитан успокоился, весело произнес:

— Тише едешь — дальше будешь...

На восточном берегу разгуливал зимний ветер. Кумыш-Тепе, претерпевший нашествие астрабадцев, выглядел убого. Люди, как зачумленные тушканы, перебегали из кибитки в кибитку и подолгу не показывались наружу. Не стало шумных гургенских базаров, опустел берег. Оставшиеся в живых перекочевывали на Атрек в Гасан-Кули и к Балханам. Кумыш-Тепе не покинули только те, кто служил персиянам, чьи родственники находились заложниками в Астрабаде и Тегеране. Одним из таких был Назар-Мерген.