Валентин Рыбин - Море согласия

Гости стояли с непонятным почтением посреди кельи и оглядывали все вокруг. Пономарев осмелился, подошел к пылающему факелу и увидел обыкновенную железную трубу. Из трубы вырывался газ и тут же сгорал...

— Можешь погасить огонь? — спросил Пономарев. Староста замотал головой и замахал руками. Кият усмехнулся, сказал Пономареву:

— На Челекене такой огонь тоже есть. Из-под земли выходит, горит. Труб, однако, у нас нет. Мы не знаем, как поймать огонь.

Пономарев подивился трезвому мышлению Кията. В то время, как все офицеры смотрели на пылающий факел, как на чудо из чудес, Кият просто объяснил, что это подземный нефтяной газ...

Староста, услышав суждения туркмена, насупился, повел гостей в другие кельи. В одной из них приезжие увидели высохшего до костей, с длинной до пояса, седой бородой, волосатого человека. На нем, кроме тряпицы, прикрывающей срам, ничего не было. Он сидел на полу и произносил какую-то молитву, состоящую из барабанных звуков: «брам-брам-брам!»

— Вот так вызываем огонь, — гордо пояснил староста. И волосатый монах, услышав за спиной голоса, обернулся, начал плеваться и произносить нечленораздельные звуки...

— Это — юродивый.. Пойдемте отсюда, — сказал Кият, и все пошли за ним.

Гораздо больше интереса проявлял Кият-ага на обратном пути, когда кортеж остановился у нефтяных колодцев. На Челекене их тоже было немало. И сделаны они были точно так же, как и в Баку. Но здесь над ними стояли неизвестные Кияту устройства. Как только подошли к первому колодцу, Кият спросил у Пономарева — что это такое.

— Это оголовки, чтобы берега не осыпались, — пояснил майор. — Вот, видишь?

Кият удивился бесхитростному устройству. Вместе с Пономаревым они подняли на веревке жестяную бадью. Черная жижа заклокотала в ней и выплеснулась наземь.

Когда сели в коляску и поехали, Кият стал интересоваться, кто в Баку производит эти устройства, дорого ли они стоят. Майор охотно рассказывал Кияту все, что знал и обещал помочь достать оголовки. Кият заранее поблагодарил своего благодетеля. И еще с большей силой начало его мучить беспокойство: какой скрытый враг посягает на его дружбу с русскими. «Казнь рыбаков, переполох из-за них...», — подумал он и произнес с опаской:

— У русских говорят: «ложка дегтю портит бочку меда». Очень верно говорят... Гибель моих людей тоже портит большое, сделанное вами...

— Видно, ты желаешь, Кият-ага, чтобы история с казнью была забыта? — сказал Пономарев.

— Да, Максим Иваныч, — подтвердил Кият.

— Пожалуй, ты прав, — подумав, согласился майор.— Представляете, господа, станем мы рапортовать Ермолову о своих действиях на восточном берегу — всё у нас хорошо, а этот случай из рук вон...

— Что же вы предлагаете, Максим Иваныч? — заинтересовался Басаргин.

— Составить акт, — тотчас отозвался Пономарев. — Допустим, флотские офицеры считали, что мука на шкоуте принадлежит экспедиции. Часть ее израсходовали во время плавания, а часть подмочили водой и выбросили за борт. Ведь Остолопов сам жаловался на течь...

Все засмеялись столь удачным мыслям майора. Тотчас, однако, Басаргин предостерег:

— Только не учли вы, Максим Иваныч... Ведь Остолопов признался, что продал муку какому-то купцу.

— Это дело поправимое,— спокойно заверил майор. — Протокол допроса можно уничтожить посредством небольшой мзды...

— А если сам Остолопов заупрямится: станет утверждать, что продал муку?

— Тогда будем судить его за дезертирство по законам военного времени.

— Великолепно, господин майор! — воскликнул Басаргин. — До чего же великолепно!

— Вы займитесь актом, Григорий Гаврилыч, — сказал Пономарев. — Только нас с Муравьевым не вписывайте... И говорить об этом господину Муравьеву не следует. Это житейские мелочи... Обойдемся без него...

Свернув с пыльной дороги, шарабан покачнулся и въехал на окраинную улочку. Еще через полчаса офицеры сидели в таможне.

К утру документ об актировании 500 четвертей муки был готов. Моряки вслух зачитали акт и поставили под ним свои подписи. Тут же стали совещаться, какую мзду преподнести Каминскому. Мнения разошлись. Заспорили. Наконец, сошлись на ста червонцах. Оставалось пойти к Осто-лопову, заставить его подписать акт и — чтобы он отблагодарил следователя. В отель отправились Басаргин и Николаев. Войдя в длинный, затемненный зимними сумерками коридор, отыскали дверь комнаты Остолопова и начали стучать. Сначала тихонько, затем все сильнее и сильнее. Остолопов не отзывался.