Артамонов Иванович - КУДЕЯР

Митрополит закрыл лицо руками, проговорил глухо:

— Не ты, Афанасий, а Бог мне судья. Всю жизнь я стремился верно служить Господу Богу, считал помыслы и дела свои угодными ему. Как предстану перед ним, так и отвечу за все свои прегрешения. Чего тебе ещё надобно?

— На, пиши отречение, — Афанасий протянул Даниилу лист бумаги, — не пристало тебе быть митрополитом.

Даниил принял бумагу, взял перо, обмакнул его в чернила. Старческой дрожащей рукой написал: «Разсмотрех разумениа своя немощна к таковому делу, и мысль свою погрешительну, и недостаточна себе разумех в таковых святительских начинаниях, отрекохся митрополии и всего архиерейского действа отступих».

Вскоре он отправился на покой в Иосифо-Волоколамский монастырь к старцам Нифонту, Касьяну, Гурию, Геронтию, Тимофею, братьям Ленковым, Галасию, Селивану, Савве-келарю, Засиме-казначею…

Новым митрополитом всея Руси стал игумен Троицкой обители Иоасаф Скрипицын.

В день Фёдора Стратилата инокиня Софья поднялась спозаранку. Ещё солнце не выглянуло из-за дальнего лесочка, а она уже обошла почти весь монастырь, осматривая поставленные с вечера в разных местах глиняные плошки, позаимствованные в трапезной. Её сопровождали две молодые монашки — дочери скончавшегося в заточении десять лет назад новгород-северского князя Василия Ивановича Шемячича. Обе они чернооки, черноволосы — в бабку-гречанку, которая, как утверждает молва, знала тайны чародейства. Мать Таифа помоложе, движения у неё плавные, взгляд кроткий, доверчивый. Старшая из сестёр, мать Меликея, росточком повыше, телом посуше, взглядом построже. Сёстры Шемячичевы увязались за инокиней Софьей, помогают ей перевёртывать и осматривать плошки.

Седенькая ветхая Евфимия — матьТаифы и Меликеи, постелив на ступеньках собора толстый коврик, сидит в ожидании восхода солнца. Ей хорошо видно Соломонию, дочерей, привольные дали. День занимался ясный, тёплый, и это радовало старушку: на Стратилата тепляк- пошли овсы наспех. Стратилатовы росы вещие: большие росы в этот, день — к хорошим льнам да высокой конопле. Сегодня праздник колодезных дел мастеров, которым уподобилась инокиня Софья. Они отыскивают подземные водные жилы и приступают к копанию колодцев. Не зря в народе говорят: «На Фёдора Стратилата колодцы рой». Потому этот день именуют ещё днём Фёдора Колодезника.

— Матушка Софья, глянь, как сильно эта плошка запотела, нигде такой росы не было.

— Верно, Таифушка, здесь и буду я рыть колодец.

Монахини стояли возле сильно разросшегося куста смородины, под которым пышно распустилась трава. Опытный колодезник и по этой примете мог бы сказать, что именно тут залегает водная жила, потому как поговорка есть: «Зелена трава-недалече вода».

— Матушка Софья, дозволь помочь тебе копать колодец, — попросила Меликея.

— Нет, мои милые, я одна выкопаю его. Это мой обет в честь сына, да пошлёт Господь Бог свою милость ему, где бы он ни был. А вы отнесите пока эти плошки в трапезную.

Молодые инокини ушли. Солнце показалось из-за края неба, и словно кто-то рассыпал по траве пригоршни бриллиантов — заискрились, заиграли на солнце капли росы.

«Благодать-то какая», — помыслилось Софье, Она взяла лопату, вонзила её в землю. Копать было трудно, лопата с комом земли то и дело норовила вывернуться из рук, но монахиня не чувствовала усталости, радость не покидала её, ибо верилось, что сын Георгий жив и настанет час, когда они обязательно встретятся. Какие милые, славные дочери у Евфимии»! А ведь было время, когда они ненавидели её.

Соломония прибыла в Суздаль в самом конце ноября 1525 года и после памятного разговора с игуменьей Ульянеей направилась в отдалённую келью. Всё было немило ей, поэтому она не смотрела по сторонам. И вдруг услышала крик:

— Смотрите, вон идёт жена великого князя Соломония. Покарал её Господь за клятвоотступничество!

Голос показался знакомым. Возле тропинки стояли три монахини, в старшей из которых Соломония тотчас же признала жену Василия Ивановича Шемячича Евфимию, а рядом с ней её дочерей. Вспомнилось, как торжественно встретил муж Василий Иванович новгород-северского князя и его семейство, как мило беседовала она в своих покоях с Евфимией и её дочерьми. Было в них — в Шемячиче и его жене — что-то общее, какая-то особая стать, красота, улыбчивость, открытость людям. Великий князь был совсем не таким, и, возможно, осознавая это, он завидовал Шемячичу.