Эндрю Миллер - Жажда боли

Джеймс поправляет шейный платок. Холодные, проворные пальцы. Он думает о России, о России, о России…

Его преподобие Дж. Лестрейд

к леди Хэллам

Париж, октября в 22-й день 1767 года

Любезная леди Хэллам, прошу меня простить за то, что не написал вам ранее. Должен признаться, что вот уже некоторое время не испытываю ни малейшей охоты к любого рода занятиям, и даже самое незначительное дело кажется мне невыразимо утомительным. Боюсь, это обстоятельство делает меня плохим собеседником вашему другу месье Абу, который велит передать вам свой сердечный привет и с особенной теплотою вспоминает о своем пребывании в вашем поместье.

Не думаю, чтобы вам доводилось бывать в том доме, где я сейчас пребываю, что на набережной Бурбона в нескольких шагах от собора Парижской Богоматери. Нравится ли вам готический стиль? На днях я посетил собор, где воздух был так полон благовоний, что у меня закружилась голова. Витражи, впрочем, прекрасны.

Увы, в этом городе слишком много дворцов, слишком много церквей и слишком много памятников. Таким же, я думаю, покажется чужестранцу и Лондон, но я не испытываю должного восторга и рад, что месье Абу на меня не в обиде. Как вам известно, он человек дела, хотя каким именно делом он занимается, я не знаю. Единственно могу сказать, что он, похоже, выполняет какую-то работу для евреев из предместья Сен-Жермен. Частенько он вверяет меня попечительству своей приятельницы мадам Дюперон, весьма изысканной и остроумной дамы, с которой я имею возможность совершенствовать свой худой французский. Ее же английский можно назвать по меньшей мере экстравагантным, а акцент делает даже самые безобидные замечания на удивление неприличными.

Все это, однако, между прочим. Побудила же меня к писанию сего запоздалого письма не только память о данном вам обещании, но и довольно странный поворот событий, в результате коего мы, кажется, покидаем Париж, с тем чтобы отправиться — ежели только ночной сон не развеет наши фантазии — в Россию! Я и сам не могу толком понять, как явилась нам эта мысль. Мудрой она мне не кажется, однако месье Абу всячески ее поддерживает, утверждая, что бывал в Санкт-Петербурге трижды или четырежды и что с большим удовольствием поедет туда, нежели в Венецию, Рим или любой другой из знаменитых городов юга. Он предложил нам это путешествие за ужином, когда все мы, признаюсь, были воодушевлены его гостеприимством, которое иначе как щедрым не назовешь.

Сказав «мы», я должен представить вам собравшееся общество, как того требуют приличия. Это, конечно, Абу, ваш покорный слуга и мадам Дюперон. Кроме того, английская чета Федерстонов, с коими мы повстречались на прошлой неделе в Тюильри, когда Абу оказал помощь господину Федерстону, пострадавшему от некоего наглеца, укравшего у него кошелек. Дело это разрешилось столь счастливо, что мы порешили в тот же день совместно посетить Версаль. Короля нам увидеть не довелось, однако мы наблюдали кое-что весьма любопытное в бродячем зверинце, а именно маленького черного китайского оленя, молодого слона, а также носорога со сломанным рогом. С тех самых пор Федерстоны неизменно составляют нам компанию.

Господин Федерстон — человек средних лет, крепкий и, как мне кажется, состоятельный. Женился он совсем недавно, его избранница вдвое моложе его, цветущая и красивая и, думается мне, вполне под стать своему супругу. В Париже они проводят медовый месяц. Он и раньше бывал в этом городе по делам. Она же никогда не выезжала за пределы родного Херефорда, однако галльская изысканность не произвела на эту даму ровным счетом никакого впечатления. По крайности раз в час она сообщает месье Абу или мадам Дюперон — которая, впрочем, ничего не понимает, — что ее повсюду одолевают отвратительные запахи и ужасные манеры. Судя по ее высказываниям, даже в вопросах новейшей моды дамы Херефорда оставили далеко позади своих парижских сестер. Должен признаться, я нахожу Федерстонов несколько утомительными, хотя в теперешнем моем состоянии таковым мне представляется любое общество, что, в свою очередь, делает меня самого человеком скучным. А также, возможно, несколько бестолковым корреспондентом. Разве не о России собирался я писать? Позвольте объясниться.

Ход событий ускорился благодаря этой удивительной гонке докторов. У меня нет сомнений, что ваша светлость читали или слышали о ней. Некая — как бы следовало назвать это собрание лекарей? — «похоронная процессия», состоящая целиком из врачей, выехала из Лондона. Через Париж и Берлин они направляются в Санкт-Петербург, где одному из них, как видно, суждено обрести бессмертие, сделав русской императрице прививку оспы. Условия гонки, согласно господину Ф., таковы: тот, кто первым приедет в Париж, на следующий день отправится первым же и далее, причем его отъезд состоится на столько же часов ранее, на сколько он обогнал других участников в предыдущие дни. То же самое повторится в Берлине, откуда докторам предстоит мчаться до Санкт-Петербурга. Как здесь, так и в Пруссии британскими послами организованы встречи соревнователей, и, когда сегодня на Королевскую площадь прибыл первый доктор, его встречала толпа придворных, хотя потом выяснилось, что добрая половина этих французов ожидала прибытия одной из королевских любовниц.