Эндрю Миллер - Жажда боли

— А если разрежете, то спасете обоих?

Джеймс пожимает плечами. Он хочет сделать эту операцию, уверен, что справится, хоть никогда ничего подобного не делал и даже не видел, за исключением разве что операции на кожаной кукле, которую демонстрировал господин Смелли во время лекции по акушерству в Лондоне тому уже шесть лет. Ему также известно, что люди его профессии дружно осуждают этот способ, ибо он почти ничем не отличается от убийства матери. Кроме того, он ни разу не слышал, чтобы такое дело закончилось успешно.

— Вы согласны?

Глаза господина Поттера заволакиваются слезами.

— Ничего другого не остается?

Джеймс смотрит на госпожу Аллен, потом снова на Поттера, поднимает брови. Поттер соглашается.

— Уберите отсюда этих женщин, — приказывает Джеймс. — Нет, вон ту оставьте. — Он указывает на одну помоложе. В ней чувствуются сила и спокойствие. Видно, что не трусиха.

— Принесите воды, теплой воды, вина и свежее белье.

Джеймс снимает кафтан, открывает саквояж, выбирает нужный скальпель, быстро осматривает розовую кожу живота, затем, не раздумывая, делает вертикальный разрез от пупка до лобковых волос. Госпожа Поттер вопит и что есть силы бьет его маленьким белым кулачком в левое ухо. Он смеется, но на нее не глядит.

— Пожалуй, это хороший знак, — говорит он. — Теперь держите крепче. Мне нужно быть крайне осторожным. Только толкните скальпель, миссис Поттер, и умрете от потери крови.

Он разрезает мышцы брюшной стенки, раскрывает брюшную полость, потом делает поперечный разрез справа налево в нижней части матки. Позади него слышится грохот — господин Поттер не перенес этого зрелища: руки незнакомца, запущенные в растерзанный живот его жены. Ребенок, кажется, намерен сопротивляться, бороться со столь ужасным вторжением. Он бьет Джеймса своими ножками, хватает его за руки пальчиками, тонкими, как стебли ромашки, жмется к кровавому материнскому нутру. Наконец удается его извлечь, мокрого от околоплодных вод. Джеймс передает младенца своей помощнице, перевязывает и отрезает пуповину, вынимает плаценту и бросает ее на дощатый пол, где прятавшаяся под кроватью собака, высунувшись, осторожно берет ее зубами. Джеймс зашивает мать стежками, которые некогда так хвалила мисс Лакет. Удивительно, но госпожа Поттер еще жива.

Молодая женщина заворачивает ребенка в шаль.

— Что мне с ним делать? — спрашивает она. — Дать ему поссета?

— Делайте что хотите, — отвечает он, оглядывая комнату.

На полу стонет отец, мать лежит в беспамятстве на кровати, младенец пищит в неловких руках молодой помощницы. Джеймс вытирает скальпели.

— Скажите ему, чтобы заплатил не мешкая.

Женщина хочет что-то ответить, но доктора уж и след простыл.

Роберт Манроу словно медленно пробуждается от долгой спячки. Или же, как ему кажется, он похож на человека, ищущего самого себя в темном лесу. Он не спешит, ибо боится того, что ждет его впереди, боится, что ему не хватит духа.

Никогда он еще не испытывал такой нежности к жене. И конечно, не осуждает ее. В ней зародилась страсть, которую не сумело побороть слабое чувство долга. Сам он и виноват. Кто, как не он, свел их вместе? Сера и трут. Все можно понять и даже оправдать. И если бы он знал, что Джеймс Дайер любит его жену, что он испытывает к ней искреннее чувство, то они и в самом деле могли бы прийти к какому-нибудь соглашению. Но Дайер ее не любит; она для него как платье — то наденет, то снимет, когда захочет. А это чудовищно, куда хуже, чем предательство дружбы — хотя, сказать по чести, со стороны Дайера никакой дружбы и не было, — куда хуже, чем преследующие его картины их совокуплений, звуки, от которых он просыпается, ужасный шум, говорящий скорее не об удовольствии, а о глухом отчаянии ребенка.

Что ему следует предпринять? Убить Джеймса? Убить обоих? Он бы за такое повесил, но какой в этом смысл? Больше всего он боится, что не выдержит главного испытания своей жизни. Предаст самого себя. Агнессу. Всех прочих. Ему чудится шепот: «Возьми шпагу, Манроу!», но его руки и ноги словно налиты свинцом, а кровь уже не так резво течет по жилам. Как хорошо просто спать в своем любимом кресле в кабинете с опущенными шторами и одной-единственной свечой. Где-то далеко звенят колокольчики, слышны шаги. Спать все утро, спать завтра и послезавтра. Спать без конца.

Хлопает дверь. Поднявшись, он подходит к окну и видит их удаляющиеся спины. Что там сегодня? Очередной бал, благотворительный концерт, прогулка у реки? Он поднимается в свою комнату, бессмысленно стоит минуту-другую, потом придирчиво выбирает костюм, переодевается и вновь возвращается в кабинет. На часах половина девятого. Чаудер сидит на полу и глядит на него черными просящими глазами. «Хорошая собачка», — говорит Манроу, наливает себе последнюю рюмку и прислушивается снова и снова, пока они вовсе не лишаются смысла, к тем словам, которые звучат у него в голове, словам, которые ему предстоит сказать.