Эндрю Миллер - Жажда боли

Они отправились в путь в июле по зеленой, петляющей, как кишка, проселочной дороге. Город оборвался внезапно — дом, кирпичная труба, дым, уродливые дети. А потом только поля и украшенные завитушками шатры деревьев, фермерские дома, где старые собаки с полузакрытыми глазами одуревали на солнце и какая-то женщина в башмаках на деревянной, закрепленной железным ободом подошве остановилась в открытых дверях и, застясь от солнца рукой, глядела им вслед. Марли Гаммер, Адам Лейтер, Джеймс Дайер и Молли Райт — первая его «матушка» — тряслись плечом к плечу в высокой повозке, набитой доверху коробками, шестами и скрученным в рулоны холстом.

Первая ярмарка находилась в Глостере. Представление имело несомненный успех, все прошло так гладко, что Гаммер даже боялся, что им не удастся повторить столь великолепное действо. Однако три дня спустя в Сомерсете все повторилось, как и неделей позже в сопредельном Уэльсе. Потом они направились через колосящиеся поля на восток, до Оксфорда, затем вновь на восток по равнине от одного церковного шпиля к другому до самого Нориджа, и, хотя города еще не было видно, легкий ветерок доносил до них раскатистый звон колоколов нориджского собора.

«Матушки» все время менялись, да и зелье редко оставалось тем же. Его составляющие приобретались у местных аптекарей, которым за хорошую мзду велено было сдерживать свое любопытство. И лишь толпа всегда оставалась неизменной, толпа и действо. Правда, время от времени Гаммер импровизировал, делал более закрученным повествование о тайных рецептах, бородатых магах и чудодейственных составляющих эликсира.

Гаммер относился к мальчику по-своему неплохо — новая одежда и ботинки, леденцы, шейный платок такого же темно-зеленого цвета, как море, по берегу которого они как-то раз гуляли неподалеку от Кромера. Он обучил Джеймса секретам преступного мира: как срезать кошелек, мухлевать в картах, прятать клинок так, чтобы в нужный момент он выскользнул из рукава прямо в руку. Случалось, давал непрошенные советы по поводу женщин — что они любят и как. В деревне за Линкольном, пообедав зажаренным на вертеле кроликом, Гаммер показал Джеймсу кусок кишки ягненка, который назвал «лондонским пальто». Защищает от синьоры Гонореи, пояснил он, подмигнув и со смехом помахав им в воздухе. Лишь однажды Гаммер решил, что следует наказать мальчишку. Не то чтобы тот что-то сказал или сделал. Дело было во взгляде, возмутительном взгляде, какой Гаммер видел однажды у того треклятого судьи в конце бесконечного суда четвертной сессии в Дорчестере. За подобную дерзость он крепко привязал Джеймса к колесу повозки и оставил так на ночь. Грейс Бойлан, теперешняя «матушка» Джеймса, божилась, что отыщет способ сделать ему больно, уж она-то с ее опытом и талантами непременно отыщет, и минуту или две Гаммер дал ей попробовать. Потом оттолкнул ее, развязал мальчишку и осторожно вернул к жизни его затекшие ноги. «Где бы мы были друг без дружки, а, Джеймс?» — вздохнул он. И, бредя под сенью деревьев к повозке, запел:

Грейс будит его носком ботинка. Пора. Джеймс пробуждается легко, стряхивая сновидения и вдыхая предрассветный воздух. Берет узелок, натягивает одежду, под которой спал, и ждет у отворота палатки. Подходит Грейс, дрожа и потирая лицо нижней частью ладоней. В такое время от нее лучше держаться подальше, она клокочет от безмолвной ярости из-за окружающей темноты, зябкого воздуха и предстоящего долгого пути. Еще она зла на судьбу, ибо слишком много лет у нее за плечами, да еще вдобавок рядом с ней по дороге идет этот странный, ни на кого не похожий мальчишка. У него душа старика или ее нет вовсе. Другой на его месте шел бы себе посвистывая, спрашивал, долго ли еще идти и когда они будут есть. От этого не дождешься.

Чернота. Чернота и золото. Ночь рассеивается. Свет клочьями свисает с деревьев. Тучи величиной с деревню уплывают на запад. Минут пять верхушки пшеничных стеблей поблескивают на солнце. На работу выходят женщины, собирающие оставшиеся после уборки урожая последние колоски. Они сгребают их в охапку, связывают и передают одному из ребятишек, который бежит к воротам, где на страже стоит другой.

Грейс и Джеймс завтракают на краю поля. Поев, Грейс растягивается на траве, рыгает и закрывает глаза. Дыхание со свистом вырывается у нее через нос; на живот усаживается слепень. Джеймс развязывает свой узелок — там в старый кафтан завернут планетарий. Мальчик ставит ящик поверх кафтана и открывает замок. От планет отражаются утренние лучи. Он поворачивает ручку. Зубцы механизма покрылись ржавчиной, совсем чуть-чуть, но ему приходится давить на ручку сильнее. Подрагивает проволока, покачиваются планеты. Когда Грейс поднимается, Джеймс все еще занят Лизиной старой игрушкой. Грейс ее раньше не видела. Она подходит ближе, тяжело опускается в траву на колени и смотрит. Рот растягивается в улыбке, рука касается медного солнца. Отпустив ручку, Джеймс закрывает ящик и снова заворачивает его в кафтан. Они продолжают путь. Длинная дорога пуста.