Джеймс Купер - Моникины

— Имею честь представить вашему величеству лорда верховного адмирала Великобритании, — произнес судья Друг Нации, который отказался от своего права представиться раньше нас и любезно взял на себя эту обязанность, хотя по рассмотрении всех относящихся сюда правил и было решено, что люди ни в чем не должны иметь при дворе преимущества перед моникинами. За исключением, разумеется, лиц королевской крови, как в данном случае для принца Боба.

— Я рад видеть вас при моем дворе, адмирал Пок, — вежливо ответил король, со свойственным высоким особам тактом упомянув имя представляемого к несказанному удивлению старого охотника на котиков.

— Король!

— Что вы хотели сказать? — милостиво осведомился король, немного растерявшись из-за такой формы обращения.

— Я просто не мог сдержать свое удивление перед вашей памятью, мистер король; ведь она позволила вам вспомнить имя, которого вы, вероятно, никогда и не слыхали.

Его слова вызвали вокруг большое и совершенно непонятное для меня смятение. Оказалось, что капитан нечаянно нарушил два важнейших правила этикета. Он признался, что испытал в присутствии короля столь грубое чувство, как удивление, и намекнул, что его величество обладает памятью—качеством ума, которое, поскольку оно могло бы оказаться опасным для свобод Высокопрыгии, давно уже передано в ведение соответствующего министра, а потому приписывание его королю приравнивалось к государственной измене. По основному закону страны старший двоюродный брат короля мог иметь какую угодно память, причем не одну, и употреблять их или злоупотреблять ими в личных и общественных делах, как ему заблагорассудится. Однако в высшей степени антиконституционно и непарламентарно, а следовательно, и крайне невоспитанно намекать, хотя бы самым косвенным образом, на то, что у самого короля есть память, воля, решимость, желание, намерение, короче говоря — какое бы то ни было свойство души, за исключением «королевского соизволения». Говорить о «королевском соизволении» вполне конституционно и парламентарно, лишь бы это подтверждало, что оно всецело зависит от усмотрения старшего двоюродного брата короля.

Когда мистеру Поку объявили о проступке, он проявил должное раскаяние. Окончательное решение вопроса было отложено до того времени, когда судьи выскажутся о допустимости принятия залога, который я немедленно предложил внести за старого товарища по плаванию. После того, как неприятный инцидент был временно улажен, церемония приема продолжалась.

Теперь Ноя подвели к королеве, которая была склонна пренебречь маленькой ошибкой, допущенной в отношении ее августейшего супруга, и приняла моряка (конечно, через свою заместительницу) вполне милостиво.

— Разрешите представить вашему величеству лорда Ноя Пока, верховного адмирала отдаленной и малоизвестной страны, называемой Великобританией, — провозгласил церемониймейстер, так как судья Друг Нации, опасаясь нанести ущерб Низкопрыгии, не пытался больше никому представлять Ноя.

— Значит, лорд Пок — соотечественник нашего кузена, принца Боба — чрезвычайно милостиво заметила королева

— Нет, сударыня, — быстро возразил охотник на котиков, — ваш кузен Боб мне не кузен. И если бы закон разрешал вашему величеству иметь память, или склонность, или что-нибудь в этом роде, я попросил бы вас приказать хорошенько выпороть этого молодого негодяя.

Королева Высокопрыгии (вернее, ее заместительница) застыла от ужаса. Оказалось, что Ной теперь впал в еще более серьезную ошибку. Законы Высокопрыгии ставят королеву в совершенно иное положение, чем короля. Она может предъявлять судебные претензии, и к ней тоже можно предъявлять претензии через суд. Она владеет отдельным имуществом и считается, что у нее есть память, воля, склонности и все прочее, за исключением «королевского соизволения». Для нее старший кузен короля — пустое место. Над ней он имеет не больше власти, чем над торговкой яблоками. Короче говоря, ее величество — куда больше госпожа над своими убеждениями и совестью, чем многие и многие особы женского пола в столь высоком положении. Ной, по простоте душевной (в чем я твердо убежден), серьезно оскорбил деликатные понятия, неотъемлемые от столь усовершенствованного общественного строя. Снисхождение при таких обстоятельствах было уже невозможно, и по мрачным взглядам вокруг меня я понял, что капитан совершил тяжкое преступление. Его тотчас же арестовали и увели в соседнюю комнату, куда я получил доступ лишь ценою немалых хлопот и убедительных напоминаний о священных правилах гостеприимства.