Джеймс Купер - Моникины

Возвратимся, однако, к ходу событий. Получив свою порцию пинков, Роберт мужественно повернулся и спросил, что угодно капитану. Ему было велено принести самую большую и самую лучшую тыкву из личной кладовой мистера Пока, который никогда не выходил в море без запаса того, что он называл «станингтонской пищей». Капитан зажал тыкву между ног и тщательно счистил с нее всю зеленовато-желтую кожуру, после чего получился шар почти белого цвета. Затем он потребовал ведерко со смолой и пальцем начал чертить по тыкве знаки, довольно точно воспроизводя контуры материков и крупнейших островов мира. Но область близ южного полюса он оставил нетронутой, потому что там находились острова с лежбищами котиков, которые он считал как бы частной собственностью станингтонцев.

— Ну, доктор, — сказал он, указывая на тыкву. — вот вам земной шар, а вот смола! Нарисуйте, пожалуйста, остров Высокопрыгию по самым точным данным вашей Академии. Капните также на те места, где вам известны рифы или мели. Затем обозначьте тот остров, где вы попали в плен, причем так, чтобы можно было разобрать мысы и направление береговой линии.

Доктор Резоно взял свайку и ее концом вычертил все нужные подробности с большой охотой и искусством. Ной осмотрел его работу и, по-видимому, был доволен, что имеет дело с моникином, настолько правильно понимающим пеленги и расстояния, что по его указаниям можно было бы плыть даже ночью. В заключение капитан Пок нанес на тыкву Станингтон. Это занятие доставило ему огромное наслаждение, и он особо отметил местоположение дома собраний и главного трактира. После чего глобус был отложен в сторону.

Капитан Пок больше не колебался в определении курса. Пользуясь тыквой вместо карты, инстинктом вместо наблюдений и нюхом вместо компаса, упрямый охотник на котиков смело шел на юг или, вернее, несся туда на крыльях бури, такой, по его словам, истинной северянки, словно она родилась и выросла в Канаде.

После того, как мы целый день и целую ночь с бешеной скоростью летели по волнам, капитан появился на палубе. На лице его было сосредоточенное выражение, и он был погружен в глубокие размышления, что доказывалось многозначительным подмигиванием, сопровождавшим каждое его изречение. Эту привычку он, вероятно, приобрел еще в ранней юности в Станингтоне: свойственная тамошним жителям, она глубоко укоренилась в нем.

— Скоро мы будем знать, сэр Джон, — заметил он, обдергивая на себе шкуру морского льва, — плыть нам или тонуть!

— Прошу вас, объяснитесь, мистер Пок! — не без тревоги воскликнул я. — Если нам предстоит что-то серьезное, вы обязаны своевременно предупредить нас.

— Смерть почти всегда приходит несвоевременно, сэр Джон!

— Должен ли я понять вас в том смысле, сэр, что вы ожидаете кораблекрушения?

— Я сделаю все, что могу, сэр Джон. Но если судну суждено разбиться, оно разобьется, как ни зарифлять и ни брасопить паруса. Эй, Дик-Лев, смотри в оба! Ну, вот полюбуйтесь!

Да, было чем полюбоваться! Зрелище, возникшее перед моими глазами, я могу сравнить только с видом альпийского хребта Оберланд, который внезапно открывается, если стать над обрывом Вейсенштейна. Перед вашим взором встает величавая гряда сверкающего льда — гордые башни причудливых форм, стены и долины. Здесь же величественность картины усиливалась грозным волнением бурного океана, с неистовой силой бившегося об эту непреодолимую преграду.

— Боже мой! — воскликнул я, как только увидел надвигающуюся на нас опасность. — Капитан Пок, неужели вы намерены по-прежнему бешено мчаться вперед, хотя отсюда так хорошо видно, к чему это приведет?

— Что поделаешь, сэр Джон! Высокопрыгия лежит по ту сторону этих ледяных гор.

— Но ведь нет надобности гнать судно прямо на них. Почему бы не обогнуть их?

— Потому что они на этой широте сами огибают земной шар. Пришло время поговорить прямо, сэр Джон! Если нам надо попасть в Высокопрыгию, мы можем выбирать между тремя отчаянными способами: пройти сквозь эти льды, под ними или поверх них. Если же мы хотим повернуть назад, нам нельзя терять ни минуты. И то неизвестно, удастся ли нам уйти от берега при такой волне и ветре с севера.

Думаю, что в эту минуту я с радостью пожертвовал бы всеми своими вкладами в дела общества, лишь бы выйти целым и невредимым из такого приключения. Однако гордость, эта замена многих добродетелей, величайшая и могущественнейшая лицемерка, не позволила мне обнаружить мое желание. Я колебался, а судно тем временем мчалось вперед. Когда же я повернулся к капитану, чтобы высказать сомнение, которое, будь это немного раньше, могло бы изменить весь дальнейший ход событий, он напрямик объявил мне, что уже поздно. При таком состоянии ветра и моря плыть вперед теперь было безопаснее, чем возвращаться — если бы вообще удалось повернуть назад. Превратив необходимость в добродетель, я овладел собой и остался покорным и с виду спокойным наблюдателем событий.