Григорий Мирошниченко - Азов

– А каково ныне здоровье царской матушки? – с любопытством спрашивала она. – Каковы носят наряды московские боярыни и боярышни? Хорошо им там, в Москве, а я вот заброшена горькой, несчастной судьбиной на Белоозеро.

Ульяна рассказывала ей, а она умиленно слушала, сложив на груди пухлые руки. А когда Ульяна, известная в Москве швея и мастерица, показала ей расшитую серебром легкую накидочку с царскими именами, у боярыни глаза разгорелись.

– Нам бы вот подружиться надобно. Нам-то давно надо бы быть всех ближе к царской матушке. Гляди, и моего Ивана приблизили бы в Москве к царю.

– Дело не столь трудное, боярыня. Похлопочу.

Боярыня совсем растаяла:

– Давно сказываю Ивану: «Не шуми ты, ради бога, на Белоозере, зла людям зря не твори, живи ты лаской, держись царя, чти матушку царицу и патриарха святейшего». А он у меня неуч, приладиться к сильным не умеет. Вот и сосет свою лапу, словно медверь в берлоге…

И вдруг воевода надумал – приставил к своему подворью стражу. Заметив это, боярыня разгневалась:

– Зачем ты стражу сюда поставил?

– Не твоего ума то дело.

– Как это так – не мое дело? Меня, что ль, станешь сторожить?

– Не лезь куда не велено!

– Как так – не лезь?! Эко боюсь! Убери ты прочь со двора всех соглядатаев! Чего ты, пень-колода, вздумал людей смешить? Аль негде власти своей показать? Дело тут царское, тебя касается.

– Коль, надо будет – уберу.

– Баба от царской матушки пришла, она не кто-ни­будь, а царская швея, а ты – стрельцов во двор! Ты погляди, что мастерит она для царской матушки…

Стрельцов убрали.

– Ты бы теперь случай нашел из этой проклятой берлоги выбраться. Век проторчишь с тобой в дыре! Дурь-пень-колода! Тебя все дьяк твой Мишка путает. Вот доберусь я до него – не возрадуется.

– Да не шуми ты так. Тут подозрение было… Дьяк сказывал, что ныне…

– Я так и знала. Дьяк! Вот идолище! Делай ты свои дела все втайне, без дьяка. Который раз твержу…

– Да как же без дьяка? Без Мишки? Втайне? Я грамоте-то не учен. Попробуй без него – дров наломаешь…

Тут воеводиха совсем вскипела:

– Попробую!.. Чего нам голову ломать? Баба приехала такая, которая нам пользу принесет. Ты видел знаки царские на рукоделье? А полотно какое тонкое? А кружева? То не московские, а из Венеции приве­зены!

– Да, может, баба-то подослана? – шепнул ей воевода.

– А чепуховину ты мелешь!

И воевода сделал так, как повелела ему воеводиха.

Атамана Старого привели в дом воеводы. Вошел он заросший и похудевший.

– Кому я надобен?

Боярыня сказала:

– Войди в ту горницу. А ты, – повелительно заявила она воеводе, – возьмешь потом от атамана Старого бумагу. Так-то, мол, и так было дело. В ответе перед царем не будешь. В Москве там все едино, что царь, что матушка царя. Поладят.

Шагнул атаман в горницу и, словно молнией сраженный, остановился:

– Ульяна!

– Алешенька, – встрепенувшись, крикнула она и кинулась к нему.

Воевода и воеводиха тихо приникли к дверям.

– Да ты же сгинешь здесь понапрасну!

– И сгину! Только с тобой. С тобой!

– А понапрасну! И не дело… Ты нам нужна в Москве. Ты всему Дону нужна в Москве. Аль непонятно? Вернись в Москву… А не вернешься, моей любви к тебе не будет.

Ульяна что-то шепнула ему. И он крепко обнял ее и сказал:

– Как только прибудет новая станица с Дона, ты передай казакам и атаману – пускай они пуще прежнего берегут землю русскую. Пускай они бьют ворогов, не щадя голов своих. Пускай они принимают беглых на Дон с Руси мужиков. Живется мужикам куда как худо у бояр. И еще: пусть там, на Дону, нас не забывают, от­писки шлют царю, чтоб вызволить нас из беды. Вот для какого дела тебе надо быть в Москве.

А чтобы слыхали там, за дверью, добавил:

– Премного благодарен царской матушке. В остроге не забыла.

– Слышал? – шепнула воеводиха за дверью.

– Слышал, – ответил смущенно воевода.

– Твой Мишка Светиков туман тебе в башку всегда пускает. А атаман, как видно, не злодей…

– Да, видно, так…

Старой еще сказал:

– Тебе, подруга моя верная, быть негоже тут…

– Ой! Без тебя мне не будет жизни не только что в Москве – нигде! – ответила она, не отрывая жадного взора от искрящихся глаз атамана.

– Запомни – Дон без тебя в Москве осиротеет! Ве­лю тебе…

Тогда она вздохнула глубоко и сказала покорно:

– Коль ты велишь, то я вернусь в Москву…

В горницу вошла воеводиха. За нею сопя вошел воевода.

– Пиши-ка, атаман, бумагу нам, – сказала боярыня не так-то строго.