Григорий Мирошниченко - Азов

Атаман Старой усерднее других за мальвазию отбил царю поклон.

Царь поднял свою чашу.

– Во здравие земли и веры христианской! – возгласил он.

– Во здравие царя! – всех громче крикнул атаман. – Земля стоит! И вера нерушима. Царю стоять найкрепче на земле! А казакам да атаманам сиять во славе на Дону!

Бояре покосились. Царю понравилась такая складная речь-выдумка. Царь выпил чашу всю до дна. Еще поднял:

– За атаманов! За славный Дон! За войско Великое Донское!

Он дал ему название «Великое» и знамя дал.

– Пьем, царь Михайло Федорович, за Дон! Дон наш велик, да крылья токмо малость нам обрезают! – сказал, хмелея, атаман.

Царь задержал чашу в руке. Глаза его сверкнули. Хмель не отуманил еще его головы. Он слышал явственно: «Крылья обрезают на Дону». Слегка качнулся царь, но смолчал. Поднял чашу свою снова и, глядя в глаза ата­ману, выпил – без особой охоты.

– Дон наш велик? Будто так ты молвил, атаман? – спросил царь, и неспроста.

– Дон наш велик! – ответил атаман.

– А крылья вам давно там обрезают?

– Да, давно обрезают, великий государь, – смело отвечал Старой.

– А кто?

Тут атаман, не зная, куда царская речь может склониться, оробел. Правду сказать – бояре за столом. Кривду сказать царю – нельзя. Поразмыслив, отвечал:

– Татары, государь, да турки обижают нас.

– Аль седни вы татар не бьете? И сабли казачьи у вас ржавеют на Дону?

– Татарам было. Но и казацких голов летит от них немало.

– А турки? Аль крепость Азов у турок не сильна? Почто вы к ним в Азов на стены лезете?

– Да то есть басурманы, царь! Дай пороху нам вдосталь, дай зелья царского, свинца, – и мы поизведем проклятых. Азов добудем мы своим умом, силой несокруши­мой!

– А смелую ты речь ведешь, Старой! Кой-когда и по­молчать бы надо… О крепости азовской поговорю с тобой особо. Еще кто крылья обрезает?

– Да… – замялся Алешка, – воеводы! Цепь золотую у Федьки Ханенева, донского атамана, снял воевода на Валуйках…

Царь указал рукой на свою чашу. Чашу наполнили.

Царь велел налить такую же чашу атаману. Налили мальвазии атаману.

– Ты больно смел, Старой, – медленно вытирая усы, заметил царь, – да резок не в меру… Пью твое здоровье! Бояре пьют твое здоровье! Бояр больших вы не гневите!

– Пью, государь, и я твое здоровье, – еще смелее от­ветил атаман. – Но коль захочет царь послушать правду, то послушает ее от казака, который в Костроме крест целовал тебе и царскую присягу принимал.

– Добро! Послушаю. – И не спеша прибавил царь: – Послушать я успею. А воеводами не изводи меня. – Вдруг он выкрикнул:

– Эй, думный дьяк, неси бумагу!

Шмыгнул дьяк за дверь, вернулся вскоре и стал перед царем с листком бумаги.

– На, атаман Старой, бумагу, да чти мне сам.

Алеша стал читать бумагу.

– Чти всем на слух! А нет – отдай дьяку: дьяк поскладнее прочтет.

Дьяк взял бумагу у атамана и стал читать нараспев:

– «Царская грамота на Валуйку воеводе Волконскому…

…Писал еси к нам, что приехали на Валуйку з Дону атаман Алексей Старой с товарищи, одиннадцать человек; и ты их отпустил к нам к Москве. А наперед отпущен с Валуйки к нам к Москве донской же атаман Федор Ханенев да с ним казаков шесть человек. И атаман с казаками били нам челом, и атаман Алексей Старой бил челом, и сказали: как они приехали к Валуйке и, приехав к городским гумнам, стали близко гумен, и ты-де, выехав из города, учал их бить и грабить, а грабя же-де с них оборвал: саблю булатную, цена пять рублев, да семь золотых, да пять рублев денег, да цепь золотую, весу пять золотых. Сам жаловался и гонца посылал к нам к Москве, оговари­вая казаков. И как тебе сия наша грамота придет, и ты то все, что взял у донского атамана Федора Ханенева и у казаков, прислал бы еси к нам к Москве все сполна тот­час, велел отдати в Посольском приказе дьякам нашим, думному Ивану Грамотину да Максиму Матюшкину. А буде ты того грабежу, что взял у атамана и у казаков, к нам к Москве не пришлешь, и мы то все велим доправити на тебе вдвое, да тебе ж за то от нас быти в великой опале…»

Дьяк поперхнулся. А бояре друг другу ядовито шепнуть успели:

– Царь с казаками донскими тешится. Не поделом потеха. И надолго ли?

– Ну, сказывай мне, атаман Старой, люба ли тебе моя царская грамота на Валуйку к Гришке Волконскому? – спросил царь строго, но не сердито.

– Люба, царь! Люба! – загорланили казаки на всю Серебряную палату; напившись мальвазии, они стали вести себя вольнее, некоторые полезли целоваться с дья­ками.