Григорий Мирошниченко - Азов

– Казакам и атаманам Дона должно быть ведомо, что государь изъявил свой гнев и немилость…

Все снова зашумели:

– А хлеба нам не дал?

– Посол турской сказывал неправды всякие!

– Из-за султана поганого немилость?

– За море синее! – крикнул Андрюшка Савин. – Вы во Царьграде жгли корабли, Галату-город.

– Султан Азовское море захватил. Мы к ним не лезем. Пускай сидит в Стамбуле!

– Пускай сидит!

– А на море пускай нам дороги не перекрывают железными цепями! И чтоб нам свободно плавать по морям. Вот что!..

– Послы боярские!.. С Царьградом мир, а на Дону война!.. Карамышев пришел казнить да вешать!

– Кого казнить! – спросил, притворясь непонимаю­щим, посол. – Солгали вам…

– Не солгали! За турского посла послали казаков в остроги!

Савин испугался, когда к нему близко подошли, засу­чивая рукава кафтанов и зипунов, разгорячившиеся ка­заки.

– Ну, собачий сын! Притих? Читай нам грамоту. С печатью ли?

Посол побледнел:

– С печатью грамота. Печать большая, и подпись дьячья стоит на загибке, и титло царское.

Выступил Старой:

– Не то молвишь, посол. Не та грамота. Такову гра­моту государи пишут равному себе – государю. Султану то писано.

Савин смутился. Полез за пазуху и достал другую грамоту.

– Чур, перепутал, казаки! – проронил он подавленным голосом.

– Не путай! – крикнули сзади. – Коли нам государь пишет, аль воеводам, аль запорожскому славному войску, – то печать на грамоте не глухая, а створчатая, а дьячьей подписи на ней не бывает, а титло царское – всё сполна.

– Чур, перепутал! – опять залепетал Савин.

– Долой посла такого! – закричали многие. – Не любо нам слушать его брехню. Он цареву грамоту попутал… Тяните на круг боярина Карамышева! Тяните! Пускай сам боярин читает нам грамоту.

Ватага с криками: «Тяните на круг боярина!» понес­лась к стану, где находился Карамышев.

Фролов сказал со вздохом:

– Крови бы на Дону не пролилось! Крови не надо бы!

Но огромная взбудораженная толпа галдела:

– Побьем послов до смерти! Ответ держать нам перед богом.

– Добром послов встречали.

– Фому схватить да в воду!

Кинулись к стругу послов и приволокли Карамышева на круг к часовенке.

– Читай! – кричали повелительно.

Боярин встал с земли покачиваясь, но шапки не снял.

– Шапку сними! – кричали.

А он, гордец, стоял молча и смотрел на казаков. Потом взял из рук Савина грамоту и стал читать.

– Постой! – бешено заорали. – При царском имени – да шапку не снимает!

Точно искра, попавшая в пороховую бочку, подействовала заносчивая неосторожность и без того ненавистного боярина.

– Ты похвалялся всех перевешать на Дону? – спросил его кто-то из атаманов.

– Не похвалялся я, – ответил боярин твердо.

– Ты вызвался идти на Дон своей волей?

– Не своей волей, а по велению государя…

– Ты хвастался послам, что всех нас до единого вином зальешь, а после будешь вешать?

– Не хвастался. А и не велика была б беда!..

Все сильней и сильней росло возбуждение казаков. Сабли сверкали.

Толпа, колыхаясь, двинулась на боярина.

Карамышев разинул рот, но не успел сказать: сабли со свистом опустились на его голову.

Мстительный гнев не утихал. Окровавленного боярина потащили к Дону и с размаху кинули с крутого берега. Плюхнулся телом боярин и стал тонуть, оставляя в воде кровавые круги.

– Помилуй бог! – сказали атаманы. – Прими ты душу раба твоего грешного Ивана: хоть и гордец, но был он воевода храбрый.

Постояли у реки недолго, сняли шапки, надели и пошли к часовенке, чтобы допытать турецкого посла. Он все видел из струга и, как обреченный, ждал своей участи. Савин, пользуясь суматохой, трусливо сбежал на струг. Ему вслед бабы улюлюкали.

Стрелецкие головы погребли на лодках за Дон, а послов оставили без стражи. И началась стрельба…

Вернувшись, многие стали читать оставленную Карамышевым царскую грамоту: в ней казаков по-прежнему называли ворами, изменниками и разбойниками.

Старшины кричали:

– Фому! Фому в куль да в воду! Садить Фому на якорь! От него все зло идет! – И повалили к стругу турецкого посла.

Забрали казну боярина. Послов схватили, потащили на берег. Выкатили с одного струга бочки с порохом.

– Посла турецкого – на бочку с порохом!

Привязали Фому к самой большой бочке, а турецкого чауша – к другой. Зажгли снопы сорной табун-травы и понесли к бочкам.

Посол стоял ни жив ни мертв. Пытался говорить, но слов его не слышно было. Позеленел от страха и зашептал по-своему молитву…