Андрей Упит - На грани веков

— Хватит, пан Крашевский, сыты мы этой жалостью по горло.

— Верно, понимаю, и не будем больше об этом говорить.

Плечи его снова затряслись; говорил он в это время почти что беззвучно, выдавливая из горла сплошное шипение.

— А шведов вы там так и не отыскали? Тогда вам сразу же надо было вернуться, куда же этакой горстке против целого войска!

— «Надо было…» А вы когда-нибудь были на войне? Так лучше и помалкивайте, там эта «надобность» совсем по-иному поворачивается, чем дома.

— Говорят, разбойники ушли. К чему ж тогда этот дозор на Русской горке?

— Ушли, а надолго ли — этого мы не ведаем. Они как стая галок во ржи — нажрутся и умчатся, а как брюхо подведет, опять тут как тут. Опять же в Видземе вдоль эстонской границы поживиться уже нечем, придется им подаваться на юг.

— А может, и не подадутся. Шведы теперь в Польше и в Саксонии, и русский царь свое войско там держит. Большая-то война по чужой земле пройдет, может, теперь в Видземе и спокойнее будет.

Холодкевич поднялся.

— Не вмешивайтесь в дела вожака, пан Крашевский, мы же с вами не были на войне и не знаем, что делать. Раз он полагает, что дозор на Русской горке надобен, так тому и быть. Новая повинность для двух волостей, а только что ж поделаешь, я не возражаю, ни слова не говорю. Хлеб и порох от имения. Если вы еще хотите побеседовать, можете остаться, пиво еще есть, да и закуска найдется. Мне эта поездка в Ригу все кости растрясла, пора на боковую.

Он бесцеремонно отстранил Марию, так и вертевшуюся подле него, и, шаркая туфлями по паркету, вышел и закрыл дверь. Минуту спустя щелкнул замок. Экономка сразу изменилась в лице, видно, ей совестно стало чужих мужчин. Ян-поляк пытливо поглядел на нее.

— Что, верно, не пускает к себе?

Мария Грива только сердито глазами сверкнула, повернулась к ним спиной и принялась возиться у стола.

Они спустились вниз и пошли через двор; Крашевский тяжело дышал и еле тащился. Мартынь вначале этого не заметил, думая о своем.

— Барин стал какой-то чудной, уж не привязалась ли к нему какая-нибудь хворь?

— Да ведь всё времена, времена-то какие, дорогой. Не барская жизнь нынче у барина, а что завтра будет, и вовсе неведомо. Поборы да повинности растут, как сугроб, каждую неделю новый приказ, никакой меры власти не знают, требуют да грозят, чтоб господа хоть из кожи лезли, а подавали. Их дерут, вот и они выколачивают из мужиков. Прошли их добрые денечки!

— Да, оно так. Сегодня в кузне весь день слышу, как сосновцы ворчат и жалуются; похоже на то, что наш барин начинает коготки выпускать, как и немецкие бароны.

— Я же говорю, на него нажимают, вот и он мужиков душит. За один этот месяц два раза в Риге побывал, что-то у него там неладно с арендой или со счетами, власти стали строже приглядывать и вожжи потуже натягивать. А тут еще и у самого в имении неладно, люди шепчутся, что Мария в тягостях ходит, старую Гривиху то и дело здесь видят.

— Палкой бы эту Гривиху гнать: ведь она же сама ее девчонкой чуть не силой приволокла в имение!

— Сама, верно. Вот так они все сначала думают, что в имении их медовые реки ждут, а когда напасть приключится, тут и брань и слезы, тут дочь виновата, едят ее поедом, топиться гонят. Эх, вот кого бы надо первых драть как следует, этих старух!

Крашевский умолк и передернулся так, что кости хрустнули. Мартынь хотел было помочь ему, да так не сообразил, с какой стороны прикоснуться к этому скелету.

— Замерзли вы, пан Крашевский. Разве ж у вас одежды потеплее нет? Погода-то вон все холодает.

— На то и осень, чтобы холодало. Мне это ничего, в двух шубах я так же мерзну, льдину еще никто не согрел.

Он зловеще рассмеялся и еще раз повторил свою шутку о льдине. У Мартыня стало совсем скверно на душе. Но вскоре Крашевский оправился:

— У Холодкевича и мягкие туфли, и теплая комната, а думается мне, что мерзнет он теперь еще больше — у каждого своя невзгода, что ж тут поделаешь. А ты заметил, что он тебя величает вожаком и все вроде этого. Не очень-то он тебя жалует.

— Какое там, я уж весь вечер чую. Над походом нашим все этак, с подковыркой… хоть убей, не пойму, отчего, за что?

— За что — этого я точно сказать не берусь, хотя и знаю Холодкевича немного лучше, чем ты. Мне вот что приходит на ум — уж не боится ли он вас?

— Нас! Да это ж смех один! Чего ему бояться?

— А вот этих ваших мушкетов и воинского навыка. Слышал я, как он обмолвился Беркису, не следует ли сразу же отобрать оружие. Конечно, сейчас он знает, что пока ему ничто не грозит, умом и хитростью издавна умел с обеими волостями ладить. А только барская опаска не дает ему покоя, времена нынче такие — ни за что ручаться нельзя. Все лето разные диковинные слухи доносятся. Из видземских мужиков последние соки выжимают, беженцы страсти рассказывают, по имениям шепчутся и гадают, что будет. Шведский король гоняется за польским королем по Польше и Саксонии, где-то неподалеку русский царь с войском. Чем все это кончится, никто не знает. Вот народ и начал прислушиваться и ждать; что-то есть такое вдали, за лесами, за горами, а может, и в воздухе, кто его знает; что-то шатается, что-то проясняется; во всяком случае земля под ногами колышется, где ж тут спокойно спать, а назавтра так же спокойно идти в господскую ригу. Нет-нет, да и слышишь о беспорядках, а то и о бунтах. Те, кто в леса убежали, выходить оттуда не хотят. Под Кокнесе свои же люди взломали барскую клеть и увезли весь хлеб, в другом месте сожгли господские риги вместе с урожаем. Господа друг к другу ездят, судят и рядят, как быть. К нам в Лиственное что ни день кто-нибудь да приезжает либо в коляске, либо верхом. Холодкевич — поляк, поляки вместе с русскими воюют против шведов — все как в котле варится, а что за варево будет — и не угадать.