Андрей Упит - На грани веков

Мартыню все не давала покоя какая-то мысль. Он уже давно с подозрением поглядывал, на измокших людей, потом поднялся и подошел к ним. Вскоре там послышалась такая гневная брань, какой ратники еще не слыхивали.

— Скоты вы, а не воины! Чем теперь в калмыков стрелять станете — грязью да конским навозом?

Оказалось, что холщовые котомки сухи только у того, кто лежал на них, а остальные и сами промокли, и котомки насквозь промочили. До всего другого, что в них находилось, вожаку не было дела, пускай едят вместо сухарей это тесто. Но в матерчатых мешочках вместо пороха оказалась лишь черная, никуда не пригодная каша, а у самого промокшего мужичонки, по прозвищу Бертулис-Дым, — одна жижа. У болотненских вообще было принято именовать соседа какой-нибудь кличкой, которая постепенно вытесняла настоящее имя, да так и закреплялась на веки вечные и за потомками. Бертулис-Дым, растерянный и перепуганный, стоял перед вожаком. Мешковатый вид его еще больше вывел Мартыня из себя.

— Вот прикажу растянуть тебя поперек коряги да задать такую порку, какой тебе в каретнике от своего старосты получать не доводилось! Ведь наказывал же я с вечера: береги порох пуще глазу! Посылают на войну этакого раззяву! Только пеньку тебе мыкать под началом жены, вот где твое настоящее место!

Разгневанный вожак вернулся к себе, упал на котомку и долго еще не мог успокоиться.

— Ну что ты станешь делать с такими дурнями, когда до боя дойдет? Подмоги от них не жди, одна обуза и беда с ними.

Болотненцы помалкивали. Когда Мартынь в таком настроении, лучше переждать, пока его гнев пройдет, ведь он вспыльчив, да отходчив. Подмочившие порох перешептывались, обсуждая напасть, даже земляки честили их на все лады. Затем они впятером что-то придумали, подсели к костру, вывалили пороховую кашицу из мешочков на бересту и кусок осиновой коры и принялись сушить у огня, перемешивая палочкой. Остальные болотненцы обступили их и дивились: нет, что ни говори, а есть у этого Бертулиса-Дыма смекалка! И ведь высушат, раз плюнуть, пускай тогда кузнец, воевода этакий, заявится да понюхает еще.

Сосновцы и лиственцы уже снаряжались в дорогу. Прежде всего надо было перебраться через речку. Шириной она была шагов в пятнадцать и добрых семь пядей в глубину, брода ни справа, ни слева не могли отыскать. Как посмотришь, вроде и не течет вовсе, вода будто застыла. Но брошенная в воду ветка, словно в раздумье, повернулась на месте, затем чуть заметно начала скользить к востоку. Это показалось просто невероятным — ведь все до сих пор известные реки и ручьи текли или на запад, или же на юг, к Даугаве. Можно подумать, что в вечерних сумерках ратники заблудились и пошли в неверном направлении, но Клав решительно отверг эти домыслы. Он твердо знал, что двигались все время только на север, — выходит, есть и такие реки, что текут на восток, впадая в другую, большую, либо в какое-нибудь озеро. Перебраться через речку было нехитрым делом. Этот берег невысок, хотя и довольно крут, а тот и вовсе низок, за ним снова тянется болотистый лес. У самой воды росли две стройные черные ольхи, их срубили и перекинули рядышком на тот берег. По таким мосткам можно перебраться запросто. Болотненцы все еще вяло копошились возле своего шалаша, а те, кто сушил порох, точно воробьи, стайкой приткнулись на корточках у костра. Только вожак повернулся, чтобы прикрикнуть на нерадивцев, как в это же мгновение произошло нечто неожиданное. Раздался оглушительный грохот, взметнулся черный, прорезанный темно-красным пламенем клуб дыма; такая же черная рука молниеносно отшвырнула вспыхнувшую бересту; кто-то отлетел от костра вверх тормашками; затем из вонючего дыма вынырнула закопченная голова Бертулиса-Дыма, без шапки, с зажмуренными глазами. Букис внезапно обрел такой голос, что даже застывший, окутанный туманом лес дрогнул:

— А, с-сатана! Ну вот и глазам каюк!

Но нет, глаза уцелели, Бертулис-Дым вовремя успел зажмуриться. Вот они раскрылись, с чудовищными белками в черном окаймлении, выпученные с перепугу. Рот у бедняги тоже широко открыт. Дрожа и охая, Бертулис-Дым поднялся на ноги. Ну, все ясно, искра угодила в хорошо просохший порох, из-за нее все и случилось. Болотненцы поспешили на помощь к попавшему в беду товарищу, успели спасти подкатившуюся к огню шапку, принесли воды и смыли с Бертулиса копоть. Копоть сошла легко, но начисто отмыть его так и не удалось, все лицо да еще одно ухо отливали стальной синевой. Пробовали оттирать и отскабливать, но ничего не помогало. Известно, что в таких случаях мелкие несгоревшие крупинки пороха глубоко врезаются в кожу, да так и остаются на всю жизнь. Саднило, должно быть, крепко. Все еще оглушенный, пошатываясь, Бертулис-Дым время от времени со стоном проводил по лицу ладонью. У Инты в котомке было перетопленное несоленое сало, она принесла его на кленовом листе и втерла в лицо Бертулису; синева на нем начала блестеть и отливать, как мечи, отточенные старым Марцисом. Выглядел Бертулис так диковинно, что ратники не могли удержаться от смеха.