Андрей Упит - На грани веков

На сей раз отцу-старосте пришлось кинуться и силой удержать руку кучера: человек он был справедливый и никакого излишества допустить не мог. Поднявшись с лавки, Мильда дважды упала, но потом все же удержалась на ногах. Ни единого ее крика люди так и не услыхали, только из прокушенной кисти падали красные капли, окрасившие губы и подбородок. Прекрасные глаза ее совсем исчезли в глазницах, которые, выделяясь на меловой белизне лица, казались даже черными. Никто не осмелился ей помочь, она сама выбралась из каретника, остановилась, перевела глаза на лес, но потом, пошатываясь, побрела через двор к людской…

Мартынь тщетно ждал, когда черед дойдет до него. Мильда лежала больная, из дворовых никто больше в Атаугах не показывался. Инта как-то сходила проведать Мильду, только сама ключница прогнала ее от дверей. Да и из волости редко кто заявлялся, кузница по большей части стояла закрытой. Мегиса отдали на сторону — новому лаубернскому барину, у которого баронесса часто гостила, найдя там вместо хилого поляка родственную себе душу. Мартынь видел, что люди избегают его, что барыня втихомолку вьет петлю на его шею, но никак не мог понять, что у нее на уме. Стороной удалось разузнать, что шел разговор о припасах из господской клети и самовольной порубке, но и это еще, оказывается, не все — она копалась и в событиях давно прошедших и, видимо, готовила нечто вовсе неожиданное. Точно тяжелый груз висел над ним все время в их новом удобном жилье, которому так радовалась Инта. Ни сон, ни еда не шли им на ум, даже ночью не могли уснуть. Однажды Мартынь промолвил:

— Сдается мне, скоро нам снова в лес придется бежать.

Инту лесная жизнь не пугала, ее донимало другое.

— Больше мы так жить не можем. Сперва надо повенчаться.

И Мартынь думал так же. Однажды вечером он умылся, оделся получше, взял с собой какую-то грамоту, сунул в карман заработанные им деньги и пятьдесят талеров Инты и пошел в имение.

Барыня сидела в конце стола, чуть подальше от нее — Холодкевич. Он еще больше осунулся и поугрюмел; видимо, положение супруга Осы ничуть не пошло ему впрок. Жалящие глаза барыни лишь на мгновение обратились на плечистого мужика. Хоть он и держит униженно в руках шапку, но непохоже, что его приведешь в замешательство или напугаешь одним взглядом, поэтому она прибегла к другому средству — к словам вроде бы и ласковым, но полным скрытого яда:

— А-а! Мой кузнец наконец-то заявился! Что хорошего скажешь?

Мартынь рассказал о своей нужде. Барыня осклабилась.

— Ах, повенчаться хотите? Ну скажи, к чему тебе венчаться? Спать есть с кем, она и лучше, и удобней жены: заведешь новую — старую можно в лес выгнать.

Шапка в руках Мартыня сплющилась, сделавшись меньше рукавицы. Он даже опустил ресницы, чтобы барыня не видела его глаз. Только в голосе его послышалось что-то, напоминавшее звон молота о наковальню.

— Мне с ней спать не приходится, я сплю на сеновале, а она с мальчонкой в комнате.

— Только по ночам слезаешь поглядеть — знаем мы, как вы это умеете. Получше вашей скотины в хлеву. Нет-нет, никакого разрешения вы от меня не получите. Наоборот, вот выдастся побольше свободного времени, я попробую, нельзя ли вовсе вас отучить от этого блуда. Погодите ужо!

Тут даже Холодкевич заерзал.

— Ты забываешь, милая, что и русский закон не дает помещикам права препятствовать женитьбе.

«Милая» вскинулась, как ласка.

— Я сама знаю свои права. Пускай он на меня жалуется. Пускай отправляется в Ригу!

Мартынь вздохнул. Выходит, напрасно приходил, не уломаешь ее, а Холодкевич тут бессилен. Что же теперь сказать Инте? Может, хоть остальное как-нибудь удастся уладить, все же полегче станет. Он заикнулся о припасах из господской клети и срубленных на постройку риги деревьях и хотел уже вытащить деньги. Но барыня усмехнулась.

— Ах, ты и денег накопил? Ну, да ведь как же, ремесло такое, что тебе ни один замок не преграда. Нет-нет, от воров я денег не беру, оставь у себя, дай срок, тебе еще приплатят. И за припасы, и за деревья — Гриеза мне уже все аккуратно подсчитал.

Мартынь растерянно глянул на Холодкевича, но тот сделал вид, что ничего не слышит. Оса встала и подалась в сторону кузнеца.

— Мне говорили, что ты будто страх как силен и смел. А как насчет погрома, который вы учинили в замке? А насчет сожженного дома управляющего?

— Я ни замок не громил, ни дом управляющего не поджигал.

— Конечно-конечно, он сам собою загорелся, а окна сами разбились. Ко всему ты еще и умен, кузнец, и я тебе верю. Конечно, ты ничего не знаешь и о том, кто убил в лесу Холгрена и кто переломал ноги старосте.