Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

— Ну-ка, слушай меня. Ты что, росла под забором, что так непотребно ведешь себя? — У матери из-под чепца выбилась прядь волос, на скулах заиграл яркий румянец. — А теперь пошли прочь! Все!

Девочки собрались уходить, но увидели, что Мерси стоит, сложив руки на груди и выставив вперед одну ногу, и ухмыляется. Тогда они тоже остановились и стали смотреть, как мать помогает мне подняться. Мать взяла меня за руку, и грязь, будто клей, скрепила наши ладони. Отец сидел в фургоне, и, когда я залезала на солому, у меня в голове пронеслись две мысли. Во-первых, что мать пришла мне на помощь. Во-вторых, что отец мне на помощь не пришел. Ехали домой молча, сбившись в кучу под клеенкой, но я заметила, что братья за мной наблюдают. Я начала дрожать от сырости и холода и от запоздавшего страха. Том обнял меня и утер грязь с ладоней своим шарфом.

Когда фургон застрял посредине дороги, отец отдал вожжи матери и вдвоем с Ричардом стал толкать фургон. Потом взглянул на меня и спросил:

— Все в порядке?

Я кивнула, но сердце обожгла горькая обида, что отец не бросился из фургона вслед за матерью и не разогнал девчонок, как стаю кур. Я отвернулась, чтобы он не видел моих слез, но их увидел Эндрю. Он погладил меня по плечу и сказал:

— Все прошло. Все прошло.

Всю оставшуюся дорогу он сидел со мной рядом, улыбался и повторял:

— Все прошло, Сара. Все прошло.

Рано утром восемнадцатого мая дядю арестовали и заключили в бостонскую тюрьму. Когда в его дом в Биллерике явился салемский констебль Джозеф Нил, дядя был настолько пьян, что только на полпути в тюрьму понял, что его вовсе не вызвали пользовать больного, а ведут в заключение по обвинению в колдовстве. На тот момент в тюрьмах Салема и Бостона в общих камерах в страшной тесноте томилось тридцать восемь мужчин, женщин и детей. Двадцать четвертого числа губернатор Массачусетса, сэр Уильям Фипс, отдал распоряжение сформировать Особый суд для заслушивания и принятия решения по делам о ведовстве. Было назначено девять судей, которые должны были выступать в качестве стражей закона и посредников между безгрешными и проклятыми.

Хозяйку Исти, сестру праведной Ребекки Нёрс из Салема, арестовали, выпустили на свободу и вновь арестовали, когда одержимые дети из деревни Салем начали с новым неистовством выкрикивать, что она насылала на них свой дух, который щиплет, кусает и душит их. Двадцать восьмого числа в деревне Салем были выписаны новые ордера на арест, и, хотя, как это обычно бывает, делалось это втайне, люди узнавали о приходе констеблей заранее. Новость передавалась от соседа к соседу, пока однажды вечером тридцатого мая у нас на пороге не появился Роберт Рассел и не сказал, что мать будет арестована с первыми лучами солнца и должна будет предстать перед салемскими судьями.

Мы стояли в общей комнате, позабыв о недоеденном ужине, ослепленные и оглушенные, как ударом грома. Мать посмотрела на Роберта так, как если бы он сообщил, что наш вол свил себе гнездо на крыше, но, когда он стал уговаривать ее бежать, как делали другие, она покачала головой и продолжала собирать миски и чашки со стола. Тогда Роберт обратился к отцу:

— Томас, поговори с ней. Объясни.

Но отец сказал:

— Она все понимает. Ей решать, оставаться или бежать.

Меня обуял гнев, который даже переселил страх, когда я увидела, что отец не спешит спасать мать. Неужели она так мало для него значит? Неужели мы все для него так мало значим, что он не попытается уговорить ее, как Роберт, спрятаться и переждать, пока не минует опасность?

Ричард вышел из комнаты с помрачневшим лицом и сжатыми губами, направляясь в амбар, где собирался остаться до прихода констебля. Эндрю кружил по комнате, делая круги все меньше и меньше, как щепка, попавшая в опасный водоворот, пока Том не схватил его за руку и не усадил у очага. Том тяжело дышал, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, и в конце концов рухнул на пол, ибо у него подкосились колени.

Я переводила взгляд с отца на Роберта, отказываясь понимать нелепость происходящего. Мне хотелось нарушить тишину пронзительным воплем или биться головой о стену, лишь бы мать не увезли на тюремной повозке.

Какой-то шорох заставил меня повернуть голову к столу, и я увидела, как мать на меня смотрит. На ее лице не было ни страха, ни проклятия, ни даже печали, а только яростное осознание неизбежного. Она смотрела на меня так пристально и с таким пониманием, словно мы были в комнате одни, отгороженные от остального мира, и разговаривали без слов. Словно нас окружал кокон из материнского молока и железа. Так продолжалось, пока не заплакала Ханна. Роберт сказал, что тетушку Мэри с Маргарет тоже должны арестовать. Он ушел, пообещав, что, если мать передумает и решит бежать или если будет заключена в салемскую тюрьму надолго, они с женой о нас позаботятся.