Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

После пения псалмов преподобный Барнард начал отрывисто и резко:

— Нынче многие мучаются. В особенности дети. Невинные. Христиане. Святые… Я сам стал свидетелем колдовства две недели назад, когда мы собрались в доме преподобного отца Парриса в деревне Салем. Я собственными глазами видел работу дьявола, когда он пытался лишить бедных детей спасения. Мой собрат пастор Нейсон, сидящий перед вами, тоже наблюдал за этой борьбой. Ему, как и мне, пришлось работать денно и нощно, чтобы остановить распространение зла, и верьте мне, верные последователи Христа, зло будет распространяться как зараза, если мы не проявим усердия и проницательности. Но мы изобличим черную работу врага человечества посредством молитвы и посредством свидетельских показаний. Да, свидетельских показаний. Ибо недостаточно бояться зла и молиться об избавлении от оного. Следует извлечь его на свет божий, чтобы вырезать его и очистить мир, истребить зло огнем и мечом, если потребуется, ибо разве не сказано в Священном Писании: «Ворожеи не оставляй в живых»?

Здесь он сделал передышку, чтобы успокоиться, проглотить слюну и привести в порядок лицо — оно у него дергалось и искажалось гримасами. Он указал на преподобного отца Нейсона и продолжил тихим голосом, будто делился секретом:

— Отец Нейсон завтра едет в Салем, чтобы дать свидетельские показания об одном человеке из Биллерики, враче по профессии, который не только утверждает, что убил ведьму, но хвастается, что может узнать ведьму повсюду. Не посредством молитвы, или поста, или совета пастора, но при помощи ведовства и заклинаний. Он даже научил свою маленькую дочку такому ведовству и хвастается об этом на постоялых дворах Биллерики и здесь, в Андовере, тоже. Это работа дьявола. Видите, как она распространяется? Как пересекает границы и дороги, словно плывущий туман?

У меня перехватило дыхание и кровь начала пульсировать в висках, подобно тому как язык бьет в стенки колокола. Я вспомнила, как Маргарет, вся чистенькая и аккуратная, стояла перед пастором Нейсоном и читала свой катехизис по поимке ведьм и как дядя утверждал, что может снять наложенное ведьмой заклятие.

— Этот человек разлагает собственных детей. Видите, как распространяется зло? И мы можем лишь догадываться, как он разлагает других членов своей семьи. Видите, как распространяется зло? — Он повторял последнюю фразу снова и снова, уставясь в глаза то одного, то другого прихожанина и собирая хор для своего карающего псалма.

Люди начали крутить головами («Видите, как распространяется зло?»). Люди поворачивались в нашу сторону, потом в сторону преподобного Барнарда, затем снова в нашу сторону, словно знамена графства, трепетавшие на сильном ветру («Видите, как распространяется зло?»). В молитвенном доме не было человека, который бы не знал, что Роджер Тутейкер, врач по профессии, являлся родственником Кэрриеров по линии жены. Наконец тяжелый взор пастора упал на преподобного отца Дейна, сидевшего в переднем ряду в окружении сыновей, жены и дочерей. И не было ни единого человека, который бы не знал, что Кэрриеры состояли в родстве с Дейнами по линии жены.

Как только отзвучало последнее «аминь», я встала, чтобы первой выскочить из молитвенного дома, но мать с силой потянула меня за руку и усадила на место. Мы сидели, а мимо нас друг за другом с важным видом молча проходили прихожане, будто наши тела были выставлены для прощальной церемонии. Мать смотрела прямо перед собой, и лицо у нее было спокойное, холодное и гордое. И только голубая вена на виске, которая пульсировала часто и сильно, выдавала ее гнев. Когда все вышли, она освободила мою руку, и мы направились к двери. Моросящий дождь превратился в ливень. Одной рукой мать набросила шаль на голову, другой потащила Ханну к фургону, где нас ждал отец. У меня в грязи увязла туфля, и, когда я попыталась вытащить ее, за моей спиной раздался голос, тихий и злобный.

— Ведьма, — сказал кто-то.

Я подняла глаза и увидела Фиби Чандлер. За ней стояли Мерси, Мэри Лейси и еще какие-то девочки, которых я не знала. «Ведьма», — повторила Фиби, когда я вытащила туфлю из вязкой жижи. Времени надеть туфлю не было, и я побрела по грязи, держа ее в руке. Девочки пошли следом, скандируя: «Ведьма, ведьма, ведьма, ведьма…» Стояла тишина, прерываемая только их шиканьем и шелестом дождя. Наши соседи застыли словно каменные, сжав зубы и не обращая внимания на намокающие плащи и юбки, но глаза у них были живые и внимательные. Я споткнулась, упала на колени, запачкав фартук грязью, и услышала смех позади себя. Голова моя была опущена, но я чувствовала, что девчонки у меня за спиной, и вздрогнула, вспомнив удар камнем по затылку. Фиби наклонилась и стала повторять все то же слово, но высоким, звенящим голосом все быстрее и быстрее: «Ведьма-ведьма-ведьма-ведьма…» Сначала я не поняла, что заставило других преследовательниц попятиться. Фиби, должно быть, ничего не видела, потому что склонилась надо мной, вбивая слова в мою макушку, как щелкающая белка. Я увидела облепленный грязью подол и носки поношенных ботинок, разбрызгивающие жидкую глину в разные стороны. Когда мать схватила Фиби за плечи и начала ее трясти, пронзительный девчоночий голос тотчас оборвался, будто ножом отрезали кусок от только что испеченной буханки.