Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

— Только пикни, ухо откушу, — прошептала она.

Я не сомневалась, что она не только откусит мне ухо, но и проглотит его целиком.

— От тебя воняет, как от выгребной ямы! — крикнула я.

Она сжала меня еще сильнее и сказала подружкам:

— Вы с ней поосторожнее. Индейцы говорят, рыжие — ведьмы. Ее мать ведьма. Честное слово. Я слышала, как она заклинала молнию. И видела, как она переменила направление ветра, отведя пожар со своего поля на поля Генри Холта. И вылечила нагноение на вымени коровы быстрее, чем вы скажете слово «титька».

— Единственная ведьма в Андовере — это ты, — сказала я, пытаясь высвободиться.

Она сжала меня еще сильнее, так что заболели ребра и стало трудно дышать.

Мэри радостно подхватила:

— Тимоти Свон говорит, что Марта Кэрриер его сглазила, когда появилась в молитвенном доме в первый раз. С тех самых пор он недомогает.

Фиби тоже не осталась в стороне.

— А мой отец говорит, — сообщила она, — что Роджер Тутейкер бывал у нас на постоялом дворе не один раз и что хозяйка Кэрриер обманом завладела домом, предназначавшимся его сыну. Роджер говорит, что она наложила на него проклятие и его старый шрам на животе разошелся и загноился.

Слова обожгли меня, словно я упала в заросли крапивы. Мэри перегнулась через каменную плиту и сказала громким шепотом:

— Я как раз об этом разговаривала с Алленом Тутейкером. Он вынужден жить у Тимоти Свона, так как у него нет своего дома. Аллен говорит, что его тетка — гнуснейшее создание.

Фиби осмелела, и ее уже было трудно остановить:

— Я совсем недавно слышала разговор отца с Бенджамином Абботом. У него ферма на том берегу реки Шаушин. Так вот, хозяин Аббот поссорился с хозяйкой Кэрриер. Он строил каменную изгородь, никому не мешал, а она набросилась на него, заявив, что он скоро пожалеет, что затеял стройку так близко от ее дома. Она грозила ему кулаком и говорила, что не отстанет от него, как репей, и что через семь лет он раскается в содеянном. А еще она сказала, что надеется, он заболеет так сильно, что и доктор Прескотт ему не поможет. — Ее язык так разошелся, что можно было подумать, что она им слизывает мед с ложки.

— Как думаете, что нам с ней сделать? — спросила Мерси у девчонок, которые перевешивались через надгробную плиту, как две горгульи.

— Набьем ей рот грязью, — предложила Мэри, радостно подпрыгивая и хлопая в ладоши.

— Сперва надо привязать ее к камню, — сказала Фиби.

Мерси вонзила ногти в мои плечи с такой силой, что кожа вздулась, и спокойно сказала:

— Давайте закопаем ее в могилу.

Тут я услышала, как кто-то зовет меня по имени со двора молитвенного дома. Мэри шепнула Мерси:

— Сюда идет преподобный Дейн. Лучше ее отпустить.

Меня снова позвали, на этот раз ближе, и Мэри крикнула:

— Она здесь, преподобный Дейн. Она с нами. — А потом, обращаясь к Мерси: — Ради бога, отпусти ее.

Мерси снова нагнулась и прошептала мне на ухо нежно, как любовник:

— Помнишь историю о Роберте Роджерсе и индейцах, которые содрали с него кожу? Как они привязали его к столбу после того, как он умер? Я соврала. Роберта Роджерса зажарили живьем. Скажешь хоть слово, и однажды ночью я приду и зажарю тебя живьем в твоей постели. — Потом она грубо столкнула меня с коленей, встала и стряхнула приставшие к юбке листья. Посмотрела на преподобного Дейна и сказала, улыбаясь: — Сара бежала и упала, споткнувшись о камень. Мы помогли ей встать.

Она протянула мне руку, но я ее не взяла, и она обожгла меня взглядом, словно пролетела огненная комета. Преподобный Дейн довел меня до телеги. Он махал нам рукой, пока мы не проехали мимо дубов, росших по обе стороны входа на старое кладбище. За ним вдалеке тесной группкой стояли три девчонки. Они никому не махали, но бесстрастно смотрели вслед нашему удаляющемуся фургону.

Настоящая осень пришла в конце октября. Дни стояли по-прежнему теплые, а вечера становились все прохладнее, пока земля не начала пахнуть остро, как влажное одеяло или раздавленная в стакане мята. Рано утром и после обеда небо темнело от бесчисленных стай почтовых голубей, тянувшихся на юг. Их отлет навевал на меня грусть, словно мои тезки покидали меня, оставляя один на один с надвигающимся холодом и опасностью. В сумеречную пору мерцание остывающих углей в очаге вызывало к жизни картины глухих, первобытных мест. По ночам, во сне, я освобождалась от земных пут и улетала в эти дебри, просыпаясь утром с острой болью в груди. Видения не покидали меня, я делалась возбужденной и беспокойной и с мрачным видом бродила по дому. Единственным местом, где мне на время становилось легче, была Закатная скала. Я стояла там, вдыхая воздух, принесенный с Бостонского залива, расположенного в тридцати милях к западу, и ощущала запах морской пены, оседавшей на соленых пустошах Кошачьих болот.