Александр Савельев - Сын крестьянский

Подъехав к хоромам, Шаховской быстро спешился, а за ним — и свита. Лежавший у крыльца лохматый воеводин кобель Буян, добродушный, ленивый, вскочил, радостно залаял, завилял хвостом. Князь его погладил и с приближенными быстро пошел в терем — к столу.

Большая столовая палата в четыре окна. Потолок расписан красками. На нем представлено «звездотечение, небесное движение, двенадцать месяцев и боги небесные». Он подпирался двумя толстыми круглыми столбами, расписанными травами, а стены — «аспидом», под мрамор. В углу печь с лежанкой, крытая синими изразцами, с замысловатыми рисунками на них. На лежанке грелись два жирных кота, черный и рыжий. По стенам развешано оружие. Длинные столы и лавки покрыты красным сукном. Для хозяина — дубовое кресло с высокой позолоченной спинкой. В переднем углу — большой киот с иконами в золотых и серебряных окладах, с зажженными лампадами.

Все помолились, с говором расселись. Холопы стали разносить кубки, чары, наполненные «для сугрева» сначала травником. Хозяин встал, поднял серебряную чару, обвел очами пирующих:

— Ну, други мои, дворяне да приказные, да ратные и иные люди, выпьем за землю русскую, за царя Димитрия Ивановича. Грядет он снова престол свой отбирати у того ли злодея Шуйского, чтоб его дугой коробило, трясло да недужилось. А государю нашему законному, Димитрию Ивановичу, — многая, многая лета! Да хранит его господь бог со матерью божией и со угодники святыми, особливо с Николаем, чудотворцем мирликийским, споспешествующим всем странствующим и путешествующим на суше и на водах. Во веки веков!

Любил и умел князь красно и цветисто речь держать. Все зашумели, встали, дружно воскликнули:

— Многая, многая лета царю нашему Димитрию Ивановичу!

Залпом выпили. И начался пир.

Искусны были княжеские повара, знали, как ублажить хлебосольного хозяина и гостей его. Слуги пошли разносить студни, похлебки, кулебяки, пироги, кур, гусей, уток, рябчиков — жареных, вареных, тушеных. Стольники неукоснительно подливали гостям меды и иноземные вина: бастр, аликант, романею, мальвазию; не забыли и зелено вино. Гости быстро нагрузились «еле можаху». Хозяин угощал много, но пил мало.

Во время самого моря разливанного к Шаховскому подошел холоп-дворецкий.

— Боярин, — поклонился дворецкий, — видеть тебя хочет человек один, из чужой земли прибыл.

— Веди в горницу, — приказал воевода и сам туда направился.

Перед ним стоял Иван Болотников.

— Здрав буди, князь! — независимо, слегка наклонив голову, приветствовал он воеводу. — Иван Исаев сын, по прозванию Болотников. Прибыл к тебе, князь, с грамотой от дворянина Молчанова Михайла… За царскою печатью… — откровенно усмехнулся он. — «Царя… Димитрия Ивановича», сказывал Молчанов.

— Добро, добро, — как бы не заметив усмешку, приветливо проговорил князь, развернул грамоту и бегло в нее заглянул. — Честь буду ее после. Пока гостем будешь. Поешь, попей с нами да повеселись. — И Шаховской повел своего посетителя в палату.

Шел пир честной своим чередом. Под конец слуги разводили и разносили гостей на отдых по горницам и бокоушам обширного княжеского дома.

Рано утром старик дворецкий позвал гостя в светлицу. Князь был в опочивальне, и Болотников внимательно огляделся.

Высокая горница. Стены обшиты ясеневыми досками. Четыре небольших слюдяных оконца. По стенам лавки с мягкими полавочниками, покрытыми алым бархатом. Среди горницы большой стол, вокруг него кресла. На столе — чернильница в виде небольшой чары. В ящичке — гусиные перья. Лежат месяцеслов и несколько книг на церковнославянском языке. Много книг в отворенном поставце у стены. В углу — икона Георгия Победоносца, строгановского письма, в золоченой ризе, осыпанной жемчугом. Стоят ларцы, скрыни с вырезанными на досках узорами. Белая изразцовая печь. В ней весело трещат дрова. По стенам, среди висящего оружия, бросались в глаза монгольский лук и колчан с оперенными стрелами. Шаги, из-за пушистых ковров, не слышны. На старинных часах выскочила кукушка и прокуковала семь раз.

Хозяин любил птиц. Они висели у оконец в клетках. Под потолком несколько перепелов подскакивали, ударялись головками в холстяные верха клеток и кричали: «пать палать, пать палать…»

Вошел, приветливо улыбаясь, князь.

— Что, Иван Исаич, на птах любуешься? Добры птахи!

Те оживленно прыгали, несколько из них пело. Князь, вторя им, засвистел и защелкал. Птицы еще громче заверещали.

— Узнают они меня. Сколь я их во младости моей переловил! Несть числа!