Жюстин Пикарди - Дафна

Тема фальсифицированных подписей не обсуждалась со мной Уайзом, и у меня не было возможности задать соответствующий вопрос мистеру Шортеру до того, как он умер. Поступайте с этой тайной так, как сочтете нужным…

После визита в Хоуорт на следующей неделе пришлю Вам отчет, в котором сообщу все новости.

Искренне Ваш,

Хэмпстед, 2 июня

Я утратила всякую надежду вновь увидеть Рейчел — наверно, она возвратилась в Америку, — но сегодня рано утром зазвонил телефон. Пол, впрочем, уже ушел — я взяла трубку, и женский голос спросил его. Я знала, что это Рейчел, еще до того, как она назвала свое имя, еще до того, как сообщила ей, что Пол уехал в аэропорт, чтобы лететь в Италию на научную конференцию. И я сделала то, чего никак от себя не ожидала, сама не знаю зачем, прежде чем успела себя остановить. Я сказала Рейчел, что я новая жена Пола и что мы с ней встречались несколько месяцев назад в библиотеке Британского музея, но я постеснялась ей тогда во всем признаться.

— Простите, пожалуйста, — сказала я. — Вы, наверно, считаете меня идиоткой.

— Вы та молоденькая девушка в читальном зале? — медленно проговорила она. — Которая интересуется Дафной Дюморье? Я вас помню… Как странно…

— Понимаю, что я вела себя не совсем обычно, не знаю даже, как оправдаться. Но я думала все это время: не могли бы мы встретиться, когда вы вновь будете в Лондоне?

— Я уже вернулась, — сказала она, — правда, пробуду здесь всего пару дней, а потом отправлюсь в Йоркшир. Именно поэтому я звоню Полу. Я вспомнила, что забыла в доме несколько своих книг, и хотела приехать сегодня, чтобы забрать их, если его это устроит. Одна из них мне особенно нужна — для доклада, который я там делаю.

— Он возвратится только через неделю, но вы можете взять свои книги когда захотите. Я дома, на сегодня у меня нет никаких планов.

Она приехала примерно через час, так быстро, что ни одна из нас не успела передумать. И конечно, это было удивительно, но в то же время замечательно легко: она вела себя так, что я не испытывала никакого стеснения. Хотя, наверно, ей было странно это видеть: в доме, насколько я знаю, ничего не изменилось после ее ухода почти два года назад, если не считать того, что в нем поселилась я.

Когда она позвонила в дверь, я подумала, что, может быть, у нее и ключи до сих пор остались. В прихожей случилось короткое замешательство: она ждала, когда я приглашу ее жестом или вниз, в кухню, или направо, в гостиную, а я не поняла намека, словно рассчитывала, что она сама сделает выбор. Я заметила, что она взглянула на себя в зеркало, а потом быстро коснулась волос, отбросив прядь с лица.

— Разрешите взять ваше пальто, — сказала я, и она сняла его — светлое хлопчатобумажное пальто без единого пятнышка, с погончиками и манжетами.

Вешая его на крючок в стенном шкафу, я не могла отрешиться от мысли, что, если бы его носила я, оно было бы уже запачкано. И как только ей удается сохранять его столь безупречно чистым?

— Не выпьете ли чашку чая или кофе? — спросила я.

Она ответила, что не отказалась бы от чая, и мы прошли в кухню. Я сохраняла достаточно самообладания, чтобы идти первой, хотя руки мои тряслись, когда я наполняла водой чайник, которым она, вероятно, пользовалась раньше тысячу раз, да и чашкой тоже. Это по-прежнему была ее кухня, она и чувствовала себя совсем как дома, гораздо свободнее, чем я, и, когда мы сели за стол, она смотрела больше на меня, чем по сторонам.

— Как дела? — спросила она, и на мгновенье мне показалось, что она спрашивает о Поле.

Я не могла ничего сказать — такая паника меня охватила, и не успела хоть что-то выпалить в ответ, как она продолжила:

— Удалось найти что-нибудь новое о Дафне Дюморье?

И тогда я рассказала ей о письмах Симингтона и его предположениях касательно фальсификации подписей на рукописях Брэнуэлла.

— Было бы здорово доказать, что так оно и есть, хотя и странно, что Дафна, насколько мне известно, не упоминает об этом ни в своей биографии Брэнуэлла, ни где-нибудь еще. Однако Симингтон говорит совершенно определенно, что верит в фальсификацию подписи Шарлотты на некоторых ангрианских рукописях Брэнуэлла, хотя они, по существу, не более чем юношеская проба пера. Еще интереснее было бы обнаружить, что некоторые из рукописей зрелого периода сестер Бронте на самом деле принадлежат перу Брэнуэлла.