Юрий Рудницкий - Сумерки

— Что верно, то верно! — поддержал его Монтовт. — Речь идёт о спасении собственной шкуры, а нам и в голову не приходит, что беда уже не за горами. Поглядите только, достойные бояре, на Галицкую землю. Куда делось тамошнее гордое боярство? Кто не ополячился, пошёл или вскоре пойдёт с сумой.

С ним согласились Семашко и Загоровские. Бабинские молчали, а старший Кирдей внезапно спросил:

— А Кердеевич?

— Кердеевич? — Юрша вспыхнул. — Эх, пропащий человек. Отрёкся от всего святого. Он уже не наш. Неужто и кто-нибудь из нас кинет камнем в веру своих предков, в старые обычаи, во всё то, на чём мы выросли. Поэтому и держимся великого князя Свидригайла, а не то польская шляхта выживет отсюда всех, кто не ходит за плугом. Это голодная орда, и не только голодная, но и алчная и коварная, как никто в мире. Там, где идёт разговор о деньгах, о земле, о смерде-коланнике, там у шляхтича не найдёшь ни крошки благородства и ни тени совести. Золото они выдрали бы из глотки самого чёрта, чтобы потом его прокутить. Горе нам, если они присосутся к нашей земле. Душа шляхты в мошне, а совесть в кулаке.

Громкие крики на ристалище прервали речь Юрши.

Уже шесть раз подряд стрела Андрийки вонзалась в самую середину начерченного на доске круга. Никто ие мог с ним сравняться, и тогда, довольный успехом своего любимца, Савва крикнул после короткой передышки:

— А ну-ка, достойные бояре, попробуйте теперь, кто быстрее всех попадёт в цель. Довольно с нас игрищ, а то дед-мороз кусается, как собака. По команде раз, два, три пусть каждый берётся за оружие… Раз, два, три!

Андрийко мигом схватил самострел, но, что за чудо! На колёсике, которым натягивалась тетива, исчезла ручка. Видно, кто-то отломил или открутил её, и натянуть лук, казалось, было невозможно.

И в самом деле, требовалась недюжинная сила, чтобы натянуть толстую, стальную и очень тугую струну на самострел. Пущенная из него киевская или английская стрела пробивала даже стальной рыцарский нагрудник. Поэтому тетиву натягивали воротом из двух валиков с ручками, которые лучник крутил до тех пор, пока тетива не соскальзывала в зазубрину. Лишь исключительно сильные и опытные лучники проделывали это без ручки.

И вот пока соперники лихорадочно вертели колёсики, Андрийко придавил свой самострел животом к земле, натянул тетиву руками с такой силой, что в суставах треснуло, и в тот же миг седьмая стрела вонзилась в середину круга рядом с прежними.

Увидев это, Сташко покраснел и отложил самострел в сторону, его примеру последовали другие, громко заявляя, что такого лучника, как Андрийко, не было ещё на Волыни. Старый Монтовт не принял на этот раз отказа юноши, сотня киевских стрел досталась Андрию, и никого из соперников не мучило то, что Юршу признали лучшим и он получил награду.

Андрийко учтиво поблагодарил, но видно было, что его очень что-то беспокоит. Отдав стрелы слуге-татарину, он принялся разыскивать ручку самострела и нашёл её в снегу, недалеко от того места, куда, пустив свою шестую стрелу, он положил самострел. Было ясно, что кто-то очень ловко и быстро открутил её во время передышки. Андрийко показал самострел Савве, а тот, кипя от возмущения, зарычал:

— Страшно! И как только такая сволочь затесалась среди благородного боярства? Пусть господь-бог накажет проклятого негодяя! Не слыхал ещё такого с тех пор, как меня ноги носят… Впрочем… я догадываюсь! — крикнул он и, нахмурившись, наклонился к уху Андрийки.

— Берегись, боярин, Сташка, — прошептал он, — я готов присягнуть, что это дело его рук, уж очень он забеспокоился, как только увидел, что ты и так обойдёшься, и тут же опустил самострел…

Андрийко снова почувствовал к пажу такое же отвращение, как и в ту пору, когда слушал его рассуждения о каверзах польских панов.

Тем временем солнце уже давно повернуло на запад, мороз к вечеру начал заметно крепчать, и старшие уже изрядно продрогли. Дворецкий пригласил всех в палаты на ужин. Только старый Савва остался, чтобы отдать распоряжения страже и слугам. Андрийко же, быстро сняв доспехи, принялся помогать это сделать Горностаю и другим молодым людям.

Андрийко впервые столкнулся с большим обществом молодёжи своего стану, но они не произвели на него хорошего впечатления. Каждый из них рассказывал только о своих подвигах, ссылаясь на свидетельство конюшенных, либо приятелей. Один только Горностай, посмеиваясь над товарищами, острил:

— Диво дивное, как вы сами себе ещё дома не надоели? Съехались на игрища и, вместо того чтобы поговорить о чём-то путном, с собой, как с писаной торбой, носитесь. Каждый бахвалится, будто себя вместо коня на продажу выводит.